Колхозники хмуро смотрели на стадо, изредка перекидываясь словами. Степан Парамонович озадаченно чесал пальцем переносицу, Груня заглядывала коровам под брюхо, тискала вымя. Пелагея Семеновна кричала на нее:
— Чего грязнишь себя, не видишь, какая парша на них!
— Не парша, а самая обыкновенная чесотка, — спокойно ответила Груня.
Павел Клинов глубокомысленно смотрел на быка.
— Если по науке, то у него либо парша, либо лишай, а может, экзема. Такая болезнь тоже бывает. Вообще же насмешка! Мне брезготно от них и молоко-то пить.
Ты мне дверь верни, а не про молоко думай! — неожиданно закричал Хромов. Он никак не мог успокоиться от недавней перебранки. Павел Клинов ночью снял у него с деревянного сарайчика дверь. Утром Хромов отправился к нему за дверью, но Клинов твердил одно: «Мы все на одинаковых правах ехали сюда, я не хуже других, чтоб без дверей жить». А тут еще вмешалась Марфа. Подперев руки в бока, она обозвала Поликарпа Евстигнеевича «тонкогорлым» и выставила его за порог, а Павел крикнул ему вслед: «Прыщ!» Такой обиды Поликарп Евстигнеевич не мог снести и теперь, заслышав голос Клинова, затрясся от злости.
Кузьма внимательно прислушивался к разговорам, присматривался к людям. Не все брезгливо отнеслись к коровам.
— Ничего, бабоньки, выходим, — говорила чернявенькая колхозница, жена Алексея Егорова, скармливая с ладони кусок хлеба большой, понуро стоявшей корове.
Елизавета Щекотова напропалую ругала пастухов, пригнавших стадо. Субботкин прытко сновал среди коров.
— Голландки! — крикнул он. — Ведерницы! — Николай радовался. Он любил животных и, когда был в армии, часто делился пайковым хлебом со своей лошадью. Он даже умудрился пройти до Румынии с громадной лохматой дворнягой.