— А Марии-то, поди-ка, не было?
— Не было.
— Она никуда ведь не ходит. Матка-то ейная сказывала, очень уж она скучает о своем Петре.
Ночью ветер разыгрался сильнее. Ветки боярышника жестко хлестали по стеклам. Степанида Максимовна вглядывалась с постели на залитое синим светом лицо сына и тревожно думала: «Кузынька без руки». И теперь, когда никто не мешал, она плакала, вспоминала, как Кузьма мальчишкой любил лазать по деревьям за грачиными гнездами.
Не спал в эту ночь и Степан Парамонович, думы у него были тяжелые, хмурые. «Передовой колхоз! Сказать-то легко, да с чего ему быть передовым-то. Посоветовал, называется. Колхозное дело сложное, тут надо все приготовить вовремя, посеять там или снять; смотришь, пока одно делал, другое упустил, а за это не гладят. Тут на новом месте особенно надо быть осторожным».
Степан Парамонович лежал с открытыми глазами, но не видал ни окна, ни качающейся на ветру сосны. Тоскливый вой ветра навевал на него беспокойство, и все, что было за окном, казалось глухим, диким. И где-то уже копошилась мысль: «А может, и не браться за хозяйство, пусть кто другой занимается — спокойнее будет».
Не спала в эту ночь и Дуняша. Крепко зажмурив глаза, она настойчиво пыталась вызвать в своём воображений облик Кузьмы.
— Уж как бы я любила тебя… — шептала Дуняша, стискивая подушку. — Уж так бы любила, как птичку какую.
Всю ночь не спала Дуняша и только на рассвете забылась коротким сном.
Когда она проснулась, мать топила печь, а отец ходил с клещами и вытаскивал из стен лишние гвозди.