Услыхав грузные шаги Кузьмы, Клинов сморщился.
— Это ты, Марфа? — слабым голосом спросил он.
— Здравствуй, Павел Софронович. — Кузьма посмотрел на небритое лицо Павла, на грубые, валенки, торчавшие из-под тулупа.
— Кто это? — еще тоскливее простонал Клинов и приоткрыл свои маленькие черные глаза. — Кузьма Иваныч? Навестить пришел… проведать. Вот лежу, грызеть и грызеть… всего начисто сглодал ревматизм. Как в войну застудил спину, так до сей поры не оттаяла…
— Я сегодня врача вызову, — пытливо взглянув на него, сказал Кузьма.
— Да что врач, нет мне от него помощи, кроме освобождения. Дал еще в позапрошлый месяц втиранья, не помогает…
Кузьма задумался. Он и верил и не верил Клинову: глядя на его сморщенное лицо, слыша его слабый голос, не допуская мысли, что человек может так притворяться, — верил, но, зная его исключительную лень, какой хватило бы на целый полк тунеядцев, не верил.
Каким чистым показался Кузьме воздух, когда он вышел во двор. Словно вымытая, блестя белыми боками, пролетела в синем воздухе сорока. Багровое солнце садилось в тучу, предвещая ночью крепкий мороз.
Из дверей хлева вместе с густым паром шлепались в снег желтые пласты назема. Еще никогда Марфа так не работала, как в этот раз. Увидев председателя, заискивающе крикнула:
— Не сомневайтесь, Кузьма Иванович, все будет чисто к приезду ветеринара. — Но как только Кузьма вышел со двора, Марфа бросила вилы и побежала домой. Ей не терпелось узнать, что сказал Кузьма мужу, уж не уличил ли его, спаси господи, в притворстве. Ох, и дотошный! Все высмотрит, все узнает, глазища-то так и смотрят в самую что ни на есть душу.