— Не теплее, а грязнее. Сейчас же вооружайся лопатой, вилами, и чтобы было чисто, как в горнице. Муж дома?
— Дома он, дома, болезный. Весь исключительно болезный.
— Не знаю, что ветеринар скажет, но, по-моему, не уберегла ты корову. Простудила ее. Субботкин когда был?
— Онамеднись был, — начиная сморкаться в подол, ответила Марфа.
— Онамеднись… Онамеднись… — Кузьма вздохнул и медленно пошел к дому Клиновых. Нелегко было наладить колхозное хозяйство. Только-только одно наладится, как смотришь, словно из-за угла, выскакивает новая, еще большая, забота. Не забывал, помнил Кузьма, что коровы больны, и часто приходила мысль поставить в хлевах печи-времянки, да где их взять? «Сейчас ничего не могу сделать, — отвечал Емельянов, когда Кузьма заходил к нему в райком партии, — подожди, вот Ленинград скоро шефов пришлет, помогут. И печки тебе будут, и стекло, и гвозди, и скобы, а сейчас ничего нет. Ведь все к чорту разрушено. Вот построим заводы, свое стекло будет, свой кирпич. Что появится — не забуду, прослежу, чтоб тебе направили».
Марфа шла за председателем, нудно вытягивая слова:
— Да чем же я виноватая-то, Кузьма Иваныч? Зачем понапраслину-то говорить…
Кузьма остановился, посмотрел на ее вязаную кофту, подпоясанную вместо кушака лохматой веревкой, на лицо, испачканное сажей, и раздраженно сказал:
— Какая же понапраслина? Корова легла, сухой подстилки не было, а этим коровам много не надо, чтобы простуду схватить. Вот и доконала ты ее. — И, обив еловым веником валенки, Кузьма вошел в избу.
И когда только Клиновы успели так закоптить потолок, — он был черный, по углам свисала густая махровая паутина. У плиты из топки вывалились два кирпича, в куче мусора копались куры. Пахло луком и какой-то прелью.