— Коли посылают, значит, так надобно!
— Надобно… — передразнил отца Костя. — Все надо мной смеются. Ну и лодырь у тебя батька, говорят. А что мне, хорошо слышать такие слова?
— Кто такой смеется? — грозно спросил Павел. — Ты мне только скажи, да я того…
Он стоял лохматый, раздув ноздри и выставив правую ногу вперед.
— Все смеются. В списке по трудодням самый последний стоишь. Говорят, только и умеет твой отец, что ноздри раздувать да ногу выкидывать вперед.
— Уйми его, Марфа, — поднимаясь, сказал Павел и двинулся на Костю.
Но Костя не испугался отцовской угрозы, знал, что ничего ему отец не сделает, хоть мать и заахала и замахала руками. Костя, неприязненно взглянув на отца, отвернулся. За последнее время не было ни одного комсомольского собрания, на котором бы не упоминали Павла Клинова. И каждый раз Косте наказывали перевоспитать отца.
«Ладно, — хлебая суп, мрачно думал Костя, — вот когда придет врач, я сам скажу, как ты болеешь».
Марфа поставила перед ним отпотелую кринку молока с желтым устойком.
— Слышь-ко, сынок, а ничего тебе не говорил Кузьма Иваныч?