— Говорил, — сквозь зубы ответил Костя.
— А чего ж он тебе говорил? — Марфа, волнуясь, заглянула сыну в глаза.
— Голову вы оба снимаете мне… стыдно.
— А чего ж стыдно?
Кроткие Костины глаза расширились.
— А то, что плохой я комсомолец, если не вижу, что под носом делается.
— А ты сморкайся чаще, — сказал Павел. — Вот поглядим осенью, у кого будут вершки, у кого корешки, — и уставился на сына. — Ты только меня слушай, а люди тебе всякое наговорят, и Кузька тоже…
— А ну тебя! — вдруг закричал Костя, его глаза засверкали, и обычно сонное лицо стало решительным и злым: — Сам ты Кузька, а он Кузьма Иванович, его все уважают, а тебя никто не любит. И тебя тоже, — повернулся он к матери. — Корову, и ту не уберегли! Уйду я от вас, не стану жить!
— Кон-стан-тин! — топнул ногой Павел. — Дурак!
В сенях раздались шаги. Павел завалился на постель, прислушался.