И, подняв нагайку, погрозил бабке.
Шурка повернулся и пошел обратно. Грустно ему стало, тоскливо. Глазам не хотелось смотреть на эти страшные машины, загромоздившие деревню, ушам не хотелось, слушать ненавистный говор, который то тут, то там слышался на улице.
„В лес! — подумал Шурка. — В лесу хорошо! В лесу, как раньше, — и елки, и тихо, и снег чистый а тут прямо задохнуться от немцев можно!”
Он ускорил шаг.
— Хальт! — вдруг крикнули Шурке. — Хальт, мальшик!
Шурка вздрогнул и остановился.
„Так и есть! Попался!”
У колодца стоял немецкий ефрейтор. Он держал под уздцы вороную лошадь.
— Сюда, — приказал он Шурке, махая рукой, — сюда!
Шурка сразу будто застыл весь — и сердце замерло, и ноги стали, как деревянные. Он медленно подошел к немцу, опустил руки и понурил голову. Сейчас ефрейтор будет его допрашивать, где скрываются партизаны. Ну и что же! Пусть допрашивает, все равно Шурка ничего не скажет!