— Пускай начинается, — ответил дед. — Нам это наруку: метелица немцам глаза отведет.
Когда стемнело, партизаны вскинули винтовки на плечо, прицепили к поясу гранаты, простились и ушли. Шурка и Алёнушка вышли проводить их. Едва сошли с крыльца партизаны, как и пропали во тьме и метели.
— Только бы живы остались! Только бы вернулись! — прошептала Алёнушка. — Вот как сердце каждый раз болит за них!
Крутился во тьме сухой снег, глухо гудел ветер по лесу. Черные, огромные, стояли елки над низкой избушкой, только лапы их чернели над головами, а вершин сквозь метель и не видно было.
Молча вернулись они в избу. Шурка сел в теплый уголок возле печки и притих.
И почему-то вспомнилось ему, как он летом на жарком пастбище припасал теленка. Скучно ему тогда казалось, надоедно, а ведь как хорошо было! Вот гаснет солнце за дальним лесом. Идет стадо в деревню. Мать у калитки встречает скотину, улыбается Шурке:
— Вот спасибо, Шурка! Ишь, как важно бычка к порядку приучил, словно большой ходит! Испеку тебе завтра пирог с морковью.
…А вот праздник в колхозе. Накрыли столы, режут колбасу, пиво цедят. А они с Пашкой убежали на реку. Скинули новые рубахи и давай этими рубахами пескарей ловить.
…А вот ходит он с деревянной шашкой у пояса и в отцовой лохматой шапке набекрень. Чем не Чапаев? Ксёна обращается к нему почтительно:
— Василий Иваныч, сходи за крапивой, пожалуйста!