Грицко слушал, и лицо его, я видел это хорошо, искажалось негодованьем, презреньем, злобою и тому подобными мятежными чувствами; горькое, разящее слово, казалось, готово сорваться с уст, — но он сдерживался, — молчал и сидел, облокотясь на колени и склонив голову на руки.
Наконец старушка, обессиленная слезами, умолкла.
— И неужели это на него никакого нигде суда нет? — проговорила молодая женщина как бы в раздумье.
— Нету, нету! — прошептала старушка уныло, — нигде и никакого нету!
— А где на него суд? — вдруг сказал Грицко, поднимая голову и сверкая негодующими очами. — Где?
— А вот на бобриковского ходили же люди жаловаться!
— Ну, и потишал теперь…
— Бобриковский разбойничал прямо, его поймать можно было, — поди-ка, поймай нашего! Придешь жаловаться, так ведь спросят, за что, а ты что скажешь?
— Скажу: обижает!
— Обижает! обижает! — прошептала старушка.