Я, притаившись в уголке, за кадушкой, с изумлением глядел на отца Андрея. Он здесь, в нашей убогой хижине, совсем был не тот — даже совсем не похож был на того отца Андрея, что я видел поутру в лесу; даже мало напоминал того отца Андрея, что я только что видел, пять минут тому назад, на крылечке отца Еремея. Не говоря уже о том, что голос его сделался на несколько нот выше, что выражение лица, так сказать, облагородилось, что манеры были развязнее, увереннее, но он даже как бы в объеме увеличился, пополнел, повышал — совсем другой отец Андрей!
— Ну, что ж, как вы поживаете? — спросил отец Андрей.
— Слава богу! слава богу! — отвечал отец.
— Слава творцу всевышнему! — прибавил пономарь.
— А слухи-то ходят нехорошие, — и туда дошли! — сказал отец Андрей.
Отец пробормотал:
— Уж не знаю! уж не знаю!
А пономарь воскликнул:
— Ах, господи, творец мой милосердный! какие ж это такие слухи, батюшка?
— А такие слухи, что у вас неладица, распри, соблазны! И там на это очень косо смотрят!