— Сиротка… сиротка… — возглашает между тем мать Секлетея. — Расскажи ты мне, как же это тень-то являлась?
Я начинаю рассказывать и, увлекаясь повествованием, выражаю свое удивление по поводу увеличившихся размеров духа Ненилы.
Неморгающее око матери Секлетеи уставлено на меня как дуло огнестрельного оружия, между тем как другое, примаргивающее, как бы приглашает меня не стесняясь высказывать все, на ум мне приходящее; время от времени она одобрительно кивает мне головой, увенчанной клобуком и черным покрывалом.
А благочестивый разговор о лилиях становится все тише и, очевидно, занимательнее.
— Ну, и так оно тебя и придавило? — спросила мать Секлетея.
— Придавило, — отвечал я, содрогаясь при воспоминании о пухлой, навалившейся на меня массе.
Затем, несколько подумав, она вдруг обратилась к Вертоградову и, прервав его беседу с все более и более алеющей сестрой Олимпиадой, решительным тоном сказала:
— Отец Михаил! вам отсюда надо уехать! Не слушайте вы никого — уезжайте! Уезжайте, а то дождетесь вы напасти!
— А тень? — жалобно возразил отец Михаил.
— Что ж тень? Может, она оттого-то и является, что вы тут живете?