— Нет! Она грозила: "Если ты здесь до зимы не проживешь, так я тебя!.." Нет, она не пускает!
— Ах, отец Михаил! что это вы, господь с вами! Да ведь что тени говорят, то надо понимать обратно… Это все одно что сны и грезы: видите вы, к примеру говоря, всякую дрянь, нечистоту — это значит деньги, прибыль; увидите вы золото — печаль, разорение. Все наоборот! Тени всегда притчами! всегда притчами… "Не смей" значит «смей», "поражу" значит "помилую"…
Она говорила с такою уверенностию, с таким убеждением в истине высказываемого ею, что Вертоградов просветлел.
— Ну, так поеду! — воскликнул он.
— И отцы святые так учат, — продолжала мать Секлетея, как бы не заметившая действия своих слов, — и в святом писании так сказано… В притчах отверзу уста мои…
— Поеду! — снова воскликнул Вертоградов, — к вам в обитель поеду!
— Осчастливьте, отец Михаил, осчастливьте! Мы денно и нощно станем молиться… Мы вам отведем святую келию, где жила у нас праведная затворница…
Яркие солнечные лучи весело ударяли в окно, живописная сестра Олимпиада то набожно складывала уста сердечком, то, опуская ресницы, улыбалась; мать Секлетея, один дерзновенный вид коей подвигал на борьбу, — все это, взятое вместе, подействовало на Вертоградова как хмельный напиток. Он встал, тряхнул, как пробудившийся лев, гривою и решил:
— Еду сегодня!
И обращаясь ко мне: