– Так плохо, что хуже, по-моему, и быть не может.
– Я так и думала. Если он не пускает меня к себе, значит, ему очень плохо.
– А часто у него бывают такие приступы?
– По-разному… Летом, в Швейцарии, он совсем не болел, а прошлой зимой, когда мы жили в Вене, было просто ужасно. Я не смела к нему входить несколько дней подряд. Он не выносит моего присутствия во время болезни… – Она подняла на Мартини глаза и тут же потупилась. – Когда ему становится плохо, он под любым предлогом отсылает меня одну на бал, на концерт или еще куда-нибудь, а сам запирается у себя в комнате. А я вернусь украдкой, сяду у его двери и сижу. Если бы он узнал об этом, мне бы так досталось! Когда собака скулит за дверью, он ее пускает, а меня – нет. Должно быть, собака ему дороже…
Она говорила все это каким-то странным, сердито-пренебрежительным тоном.
– Будем надеяться, что теперь дело пойдет на поправку, – ласково сказал Мартини. – Доктор Риккардо взялся за него всерьез. Может быть, и полное выздоровление не за горами. Во всяком случае, сейчас он уже не так страдает, но в следующий раз немедленно пошлите за нами. Если бы мы узнали о его болезни вовремя, все обошлось бы гораздо легче. До свидания!
Он протянул ей руку, но она отступила назад, резко мотнув головой:
– Не понимаю, какая вам охота пожимать руку его любовнице!
– Воля ваша, но… – смущенно проговорил Мартини.
Зита топнула ногой.