Слова его доносились откуда-то издалека, словно еле слышный шум ветра. Как это все однообразно и пошло, как обыденно и серо, словно свершается каждый день с тех самых пор, как сотворен мир... И разве она сама уже не испытала это много раз?
Теперь заговорил Владимир. В голосе его не было презрения, только безразличие. «До чего ему все надоело», — подумала Оливия и удивилась, что он все же закончил начатую фразу.
— Как вам угодно, господа. Таково уж ваше ремесло, ничего не поделаешь. Мне одеться?
Офицер опустил глаза. Он посмотрел в окно на снежные вихри, перевел взгляд на лицо Оливии и нерешительно обратился к своему помощнику. Тот стоял рядом — в темном, наглухо застегнутом пальто, подтянутый, тонкогубый, с бегающими глазками.
— Не совсем удобно получается, — сказал вполголоса офицер. — Такая морозная ночь.
— Да, — ответил тот мягким, мурлыкающим голосом, — двадцать четыре градуса мороза.
И с улыбкой повернулся к Владимиру.
— В этой комнате слишком жарко. Свежий воздух пойдет вам на пользу. У вас, кажется, легкие не в порядке? Очень неприятное заболевание, но теперь все врачи рекомендуют лечение свежим воздухом.
— К чему пустословить? — тем же тоном прогозорил Владимир. — Ведь приговор все равно уже подписан.
— Смертный приговор? — спросила Оливия. Это были ее первые слова; голос звучал так ровно, как будто ей надо было просто что-то уточнить.