Портрет, висевший на стене, действительно был не очень удачен: художник совсем не уловил материнской нежности, которой дышало лицо Франсуазы: он увидел только черты лица, а чертами лица она напоминала Анжелику. Рене сердито отвернулся от портрета. Обожествление мертвых было не в его натуре: Маргарите нужна мать из плоти и крови, добрая и разумная. Он вспомнил своих оглушительно жизнерадостных двоюродных сестер и братьев в Глостершире; тетя Нелли хоть и не блещет умом. но зато знает, как сделать, чтобы тебе было хорошо, мальчик ты или девочка. Дора и Трикси вечно хохочут, такие толстые и веселые, как скворчата. Им-то не нужно лежать на кушетке и вышивать саше для всяких противных старух.
Он взглянул на отца.
– Вы знаете священника, который ходит к тете Анжелике? – вдруг смущенно выпалил Рене.
– Отца Жозефа? Знаю, встречался с ним несколько раз.
– Вам не кажется, что он довольно гнусный субъект? Маркиз вопросительно посмотрел на сына.
– Почему ты так думаешь?
– Просто так, – пробормотал Рене, снова прячась в свою раковину.
– Может быть, – задумчиво сказал маркиз. – Очень может быть.
Несколько мгновений он молча хмурился, перебирая свои бумаги, потом спросил:
– По-твоему, Маргарите там… не очень хорошо?