Долгое отсутствие мичмана Матюшкина беспокоило меня, тем более, что наши запасы были уже на исходе. Желая продолжать опись берега, решился я еще раз попытаться проникнуть к северу и отправил штурмана Козьмина на одной нарте с поручением отыскать наш склад с провиантом или посмотреть, не удастся ли ему убить медведя для корма собакам, в чем мы всего более нуждались. Через 10 часов отсутствия возвратился он без успеха. Около 20 верст в прямом северном направлении можно еще было ехать, хотя лед был очень неровен и местами занесен глубоким снегом; но далее широкие полыньи совершенно преграждали путь. С вершины высокого тороса штурман Козьмин увидел, что от WSW до N все море было усеяно полыньями: они уменьшались несколько от N к NO, но оттуда стеной возвышались огромные торосы. От NO к О не видно было полыней, зато вдали горизонт был покрыт темносиним цветом — признаком открытого моря. Ни медведей, ни следов их Козьмнн не встретил; но заметил несколько песцовых следов: все они направлялись к NO. Известие Козьмина удостоверило нас, что мы были совершенно отрезаны от нашего склада с запасами, конечно, при ломке льда потонувшего. Ближайший склад провианта при устье Большой Баранихи находился от нас в расстоянии 360 верст; корма для собак оставалось у нас, по большей мере, только на три дня, и потому я принужден был возвратиться отсюда. Мы отправились в обратный путь, предвидя печальную будущность, что наши собаки падут от голода на дороге, а мы принуждены будем кончить путешествие наше пешком, если не встретимся со вторым отделением экспедиции и не получим от него помощи.

В унылом расположении духа проехали мы 10 верст от ночлега нашего в западном направлении, когда внезапно обрадованы были встречей с мичманом Матюшкиным. Радостно приветствовали мы товарищей, избавлявших нас из самого затруднительного положения. Отряд наш был в совершенном порядке и достаточно снабжен съестными припасами. Выбирая по возможности удобнейшие пути, Матюшкин не видал знака, поставленного нами при устье реки Веркона и, не предполагая, что мы терпим недостаток в провианте, подвигался небольшими переездами, занимаясь описью берега. Он имел случай неоднократно сближаться с чукчами. Сначала принимали они его с некоторым подозрением, но потом совершенно по-дружески. Между прочим на Шелагском мысу наши путешественники нашли небольшое чукотское селение. Камакай (старшина) его посещал Матюшкина, и через толмача, с которым прежде был уже знаком, много рассказывал о своей стране. Он также утверждал, что к северу лежит большая земля, обитаемая дикими племенами, единственной пишей коим служит снег.

Еще рассказывал камакай, что на тундре, к востоку от устья Веркона, находятся остатки хижины, построенной по словам отца его русскими, спасшимися с разбитого у сих берегов большого корабля. Много лет тому кочующие чукчи открыли сию хижину и нашли в ней несколько человеческих остовов и черепов, обглоданных вероятно волками, а также немного провианта и табаку и большие белые паруса, которыми была обтянута вся хижина. Недалеко оттуда лежали наковальня и другие железные вещи. Рассказ сей заставил мичмана Матюшкина посетить тундру. Действительно, нашел он на означенном месте остатки хижины, по прочности и роду построения казавшейся произведением не чукчей или каких-либо проезжающих путешественников; повидимому, она назначалась для постоянного житья. Хотя Матюшкин не нашел никаких более признаков, но все обстоятельства, место и самое время (в 1764 или 1765 годах), когда, по словам камакая, случилось рассказываемое им происшествие, заставляет полагать, что здесь именно встретил смерть свою смелый Шалауров,[198] единственный мореплаватель, посещавший в означенный период времени сию часть Ледовитого моря. Кажется, не подлежит сомнению, что Шалауров, обогнув вторично Шелагский мыс, потерпел кораблекрушение у пустынных берегов, где ужасная кончина прекратила жизнь его, полную неутомимой деятельности и редкой предприимчивости. Имя сего мореплавателя известно во всей Сибири; так что воспоминание о судьбе его и, повидимому, непреложные признаки места его ужасной кончины тронули даже наших проводников…

Доктор Кибер, сопутствовавший Матюшкину, познакомился в Островном со многими старшинами приморских чукчей. Они также рассказывали ему о существовании северной земли и утверждали, что сами видели ее в ясные летние дни с места, называемого Якан. По описанию их предполагали мы, что Якан лежит далее на восток, и потому решился я туда отправиться.

На ночлеге занялись мы разделением припасов, часть их зарыли в лед и шесть порожних нарт отправили обратно в Нижне-Колымск. У нас осталось семь нарт — четыре для меня и три для Матюшкина. Апреля 7-го было тепло при слабом SSW ветре; термометр поутру стоял на 0°, а в полдень на 2° тепла.

С некоторого времени по причине теплой погоды оставались мы днем на местах, а ехали ночью при свете зари, потому что тогда обыкновенно морозило и собакам было легче тащить нарты. Ночью с 7-го на 8 апреля было так тепло, что мы не могли отправиться в путь и оставались на месте, именно на том самом, где ночевали 5 апреля. Во время нашего невольного бездействия занимались мы разными астрономическими наблюдениями. Нам удалось взять несколько расстояний между солнцем и луной, по коим определили мы долготу в 176°09 45», а широту по полуденной высоте солнца в 69°48 12». Отсюда начали мы вести новое счисление.

На следующий день к вечеру сделалось холоднее: мы продолжали путь по берегу. Отъехав 12 верст в SO направлении, остановились мы у небольшой скалы, составлявшей, так сказать, границу между низменной тундрой и холмистым берегом, начинающимся в 15 верстах к востоку от Кекурного мыса. Окрестности устьев реки Аугуона, впадающей в море 23 итальянскими милями восточнее Веркона, совершенно низменны и, судя по множеству оленьих следов, должны изобиловать мхом.

Апреля 8-го погода была ясная — поутру и вечером было не более 3° холода, а в полдень 2° тепла. Проехав 7 верст по берегу, возвышенному на 60 футов, мы достигли довольно далеко вдавшейся в море скалы; за нею начинался плоский и низменный берег, покрытый песком и мелкими камнями. По сим и другим признакам, согласным с описанием чукотских старшин, должен я был принять сие место за мыс Якан. Положение скалы определилось в 69°41 32» широты и 176°32 долготы. Долго наблюдали мы горизонт, в надежде открыть на север землю, которую по рассказам чукчей можно было отсюда видеть. Не открыв ни малейших признаков ее, мы поехали далее и в 4 1/2 верстах достигли устья маленькой речки Якан-Уваян. Недалеко оттуда нашли мы основу большой байдары в 21 фут длиной, что совершенно убедило нас в том, что скала, нами определенная, была именно Якан, ибо не только чукотские старшины в Островном, но и другие чукчи, встреченные нами на Северном мысе, описывая местоположение Якана, упоминали о байдаре, рассказывая притом, что они обтягивают ее латаками (выделанными моржовыми кожами), и когда положение льда позволяет, промышляют на ней моржей, во множестве здесь водящихся. Замечательно, что к западу от Якана и Шелагского мыса до самой Индигирки моржи редко являются, а здесь, напротив, и на всем пространстве до Чукотского носа моржи и киты весьма часто встречаются.

Проехав от Якан-Уваяна 16 верст на восток, мы принуждены были, по причине теплоты, остановиться.

Вечером отправились мы далее и, проехав 10 верст, встретили ряд скал, простирающихся на 21 версту: за ними песчаный берег, покрытый небольшими холмами. В 35 верстах от ночлега нашли мы множество наносного леса, преимущественно соснового и елового, а отчасти и лиственичного. Давно уже терпели мы такой недостаток в топливе, что раз в день только разводили огонь. Счастливая находка наша дала нам снова возможность запастись дровами, и в особенности была она важна для Матюшкина, который в свою очередь хотел предпринять путешествие по льду в море для отыскания предполагаемой на севере земли.