Значительно усилилась внеэкономическая и торговая эксплоатация населения. Ясак выколачивался нещадно: Бутурлин сообщал, как за недоимки местные власти продавали последнее имущество юкагиров. Охотники были закабалены наследственными долгами, переходившими из поколения в поколение. К тяжелой внешней эксплоатации присоединялась еще внутренняя — со стороны выросших в туземной среде «кулаков» — торговых посредников.
В приморских районах крайнего северо-востока процветало американское нелегальное хищничество: промысел морских зверей в территориальных водах, разработка ископаемых богатств, контрабандная торговля спиртом. Американцы заливали ромом и спиртом Чукотку, вывозя оттуда пушнину, китовый ус, моржовый клык, живых оленей и собак.
Физическое состояние населения было, естественно, очень неблагоприятно. Помимо различных заболеваний, связанных с суровыми условиями промыслов и антигигиеническим бытом (ревматических, легочных, глазных, накожных и пр.), оно страдало часто от массовых эпидемий (оспы, кори и пр.).[216]
Такова в общих чертах печальная картина заброшенного населения Колымы, веками остававшегося на чрезвычайно низком культурном уровне.
Действительно сильным прогрессивным фактором в жизни северных народностей было культурное влияние русского старожильческого населения, неоднократно подчеркнутое еще Врангелем и Матюшкиным (180, 218–219, 229 и др.). Благодаря этому влиянию в быт северных народностей проникали совершенно новые формы культуры. От русских народы Севера восприняли зачатки земледелия и домашнего скотоводства, получили от них новые средства труда, домашний инвентарь, узнали новое жилище (рубленую избу русского типа), пищу, одежду. Общение, иногда очень близкое, с русскими способствовало смягчению нравов, распространению русской речи, некоторых культурных навыков в быту. Влияние это было, однако, очень ограниченным — распространялось только на непосредственно соприкасавшиеся с русскими старожилами, преимущественно оседлые группы чуванцев, юкагиров, ламутов. Широкие неограниченные возможности такого влияния открыла только Великая Октябрьская социалистическая революция, навсегда освободившая малые народы Севера от колониального рабства, нищеты и невежества.
7
«Живой музей» чрезвычайно отсталых народов крайнего северо-востока явился исключительно благодарным поприщем для советской этнографической науки, обогатившейся совершенно новой методологией и тематикой исследований, поставившей себе и иные задачи.
Советские ученые оценили в полной мере громадный теоретический интерес, который представляли народы Севера для разрешения важнейших вопросов истории человеческого общества и развития его культуры. Они сделали предметом своих исследований весь жизненный комплекс народов Севера — все явления материальной, социальной и духовной культуры: производство и хозяйство, домашний быт, экономические связи и уклады хозяйства, социальную структуру и общественные отношения, нормы обычного права, религиозные представления, фольклор, прикладное искусство.
Говоря об исследованиях автохтонного населения крайнего северо-востока, нельзя ограничиться освещением деятельности только специалистов-этнографов. Большой вклад сделан в этом отношении научными работниками самых разнообразных специальностей, участвовавшими в различных исследованиях этого края, преимущественно его производительных сил (биологами-ихтиологами, зоологами, охотоведами, зоотехниками, геологами, географами, экономистами), руководящими партийными и советскими работниками. Нужно также сказать предварительно о громадном значении для изучения этого населения состоявшейся в 1926–1927 гг. переписи Крайнего Севера СССР. Единственная в мировой практике перепись эта дала впервые науке богатейший материал по демографии, технике и экономике народов Севера, торговым их связям и пр. [87].
Наиболее крупный вклад сделан советскими исследователями в этнографию чукчей и коряков, наименее изученных в прошлом, несмотря на наличие упомянутых выше трудов Богораза [33] и Иохельсона [55].[217]