О дальней северянке поэт лишь раза два упомянул в своих «Персидских мотивах», о далеком же имени «Россия» не устает вспоминать: любовь к персиянке и любовь к девушке, оставшейся «там, на севере», воспринимаются где-то на втором плане. В ласковом урусе мы узнаем все того же героя «кабацкой Москвы», и сопровождает его все тот же лейтмотив. Вот почему персидские стихи Есенина примыкают к предшествующим его стихам, как новая глава все того же единого романа.
Роман не завершается любовью персиянки. Герой не находит забвенья в этой любви — то ли потому, что,
Слишком много виделось измены,
Слез и мук, кто ждал их, кто не хочет,
то ли потому, что Русь опять властно позвала его к себе:
Мне пора обратно ехать в Русь.
С этой персидской своей любовью, как с любовью московской, как с мечтою о родимом крае, — он прощается таким же грустно-примиренным прощанием:
Но и все ж вовек благословенны
На земле сиреневые ночи.