— Я вас отпущу, если вы откроете мне местонахождение типографии, — сказал он.
«Дудки, — подумал Митроша, — не отпустишь. Не имеешь права меня отпустить. Наверное, рад-радехонек, что поймал, и уже похвастался начальству».
— Отрицание угрожает вам смертью, — сказал Никашка. — Расстреляем, — добавил он, противню улыбаясь.
Митроша не сомневался, что японцы его расстреляют. Знал он это еще тогда, когда схватили его на барахолке и повели среди расступившейся толпы к японской комендатуре. Но сейчас, когда офицер произнес это слово, Митроша особенно остро понял, как рано ему умирать, как хочется ему жить.
Никашка ждал. Они стояли друг против друга. Как обидно умереть где-нибудь на снежном пустыре, у забора! Офицер равнодушно взмахнет шашкой, солдаты выстрелят, Митроша упадет в снег, и офицер подойдет и прикончит его из нагана.
Никогда не увидишь родного корабля, никогда больше не встретишь друзей — Петра, Косорота...
— Ничего не скажу, — сказал Митроша. — И не мечтай.
Офицер протянул руку к звонку и позвонил. Солдат с винтовкой вошел и молча стал у двери.
— В последний раз спрашиваю. Ну? — злобно спросил Никашка, блеснув жесткими, колючими глазами. Он поднял револьвер.
Митроша вынул из кармана бушлата все прекрасные китайские папиросы. Он сломал их в руке.