— А это — сестренка ваша? — полюбопытствовала женщина, взглянув на Глашу. — Ишь до чего худенькая.
— Да, да, сестренка, — ответил Павка. — Так где же живет еще фельдшер?
— Заходьте в семьдесят седьмой нумер, — подумав, сказала женщина. — А только у того фельдшера жена и две дочери, а прислуги нету. Или на Амурскую улицу в номер двадцать девятый. У того, кажется, прислуга есть. Как ты сказал зовут-то ее? Анна? Нет, у того — Фекла. Одноглазая, рябая. Ну, тогда зайди на Матросскую, в нумер шестой...
Вдруг женщина, не договорив, захлопнула калитку. По улице шли белогвардейские солдаты.
В номере шестом на Матросской улице оказалась другая Анна — старая, с пучками седых волос на подбородке. Павка совсем огорчился.
На город спустилась тьма. Поздно вечером усталые ребята выбрались на высокий берег Амура. Деревянная лестница, освещенная редкими фонарями, сбегала вниз, к черной реке. В темноте глубоко внизу горели огоньки баканов, у пристаней светились пароходные огни, а подальше висели высоко над рекой огни железнодорожного моста. По освещенному бульвару гуляли нарядные женщины с белогвардейскими офицерами. Они смеялись каким-то неестественным смехом, словно их щекотали.
Павка и Глаша стали искать уголок, где потемнее. Они с удивлением разглядывали встречавшихся им офицеров, важных, веселых. Коротенький японский офицер привлек их внимание. Он шел медленно, волоча за собой по земле шашку. Все с ним здоровались, и он отвечал на поклоны еле заметно и важно. Глаза у него были раскосые, лицо желтое, как оберточная бумага.
— Павка, — дернула мальчика Глаша, — гляди. Ведь это Никашка!
— Врешь! — сказал Павка. — Какой же это Никашка? Гляди, этот какой важный, в военном мундире.
— А я тебе говорю, что Никашка!