— Подрывают мины. Их тут до черта: и на земле и в воде. Осторожней ходи по городу, в развалины не заглядывай — напорешься, — предупредил Костя.
Машина поднялась в гору и въехала в отворенные настежь ворота. Костя круто затормозил возле двухэтажного дома с желтыми заплатами на белой стене. Повсюду буйно цвела сирень. За кустами виднелась голубая гладь бухты. Матрос в сером халате так решительно и быстро прошел на костылях, будто для своего удовольствия двигался на ходулях. У матроса было веселое и раскрасневшееся лицо, но я увидел пустую штанину, спущенную так низко, что если не присмотришься — не заметишь, есть нога или нет. Под кустами сирени сидели раненые с забинтованной головой, с рукой на перевязи; возле некоторых стояли костыли.
— Георгий! — позвал Серго. — Георгин, где же ты, дорогой?
Один из раненых, опираясь на палку, поднялся и пошел к нам, размахивая свободной рукой.
— Никита! — сказал он знакомым голосом. — Кит!
Неужели отец?.. Но откуда седина в волосах и широкий багровый шрам на щеке? И разве у отца раньше было такое худое лицо, обтянутое коричневой кожей?..
— Не узнал?
— Папа! — взвизгнул я. — Папа!..
Я подбежал к нему, обхватил его, уткнулся лицом в серый халат и разревелся.
— Ну что ты, ну что ты, сынок…