— Ты живой, живой! — повторял я без конца. — Ты живой!..
Отец взял мою голову в руки, нагнулся, принялся крепко меня целовать — в щеки, в нос, в губы. Губы у него были сухие, потрескавшиеся, но знакомо пахли душистым трубочным табаком.
— Вот и свиделись, — сказал он срывающимся голосом. — Вот и свиделись… Эх, сынок, сынок, и соскучился я по тебе!..
Я повис у него на шее и, наверное, сделал ему больно — он поморщился.
— Тебя сильно ранило? — спохватился я.
— Нет.
— А в каком бою?
— За наш Севастополь, — сказал отец с гордостью. — Ну и задали же мы им жару! Правда, Серго?
— Еще бы, дорогой, век не забудут!
— Ну, а ты, Никита? — Отец снова поморщился. Я понял, что хотя он и выздоравливает, но у него все еще где-то очень болит. — Покажись-ка!