Зато Амфитрион Гош ужинал поистине с волчьим аппетитом, подливал мне вина, занимал разговорами, которых я не запомнил. Мрачный инспектор тайной полиции и мой несомненный враг (я ведь помнил инцидент в цирке) вдруг превратился в приятного собеседника. Мне стало казаться, что вся история с арестом, с приездом в Цезарвилль чуть ли не в наручниках скверный и тяжелый сон; но может быть сон — вот этот вечер в «Лукулле» с музыкой, с едой, с цветами, а проснусь я в камере цезарвильской тюрьмы, на жесткой и вонючей койке?
— Послушайте, Горн, — сказал мне Амфитрион Гош, когда нам подали суп из ската, — взгляните-ка на человека за соседним столиком и скажите мне, о чем он думает.
Я поднял голову и взглянул. За соседним столиком, отделенным от нас кружевными листьями пальм, сидел в одиночестве человек в смокинге, чрезвычайно скромный, с лицом артиста или адвоката. Когда он наливал себе вино, я заметил, что у него тонкие пальцы скрипача.
— Ну? — сказал Гош. — Я жду вас.
Нет, положительно в этот вечер я разучился читать чужие мысли. Может быть оттого, что я был слегка пьян или сильно взволнован, я никак не мог сосредоточиться. Сэйни поглощала все, Сэйни, которая думает, что я сбежал от нее, не оставив даже записки.
— Что же вы? — спросил Гош. — Он может скоро подняться и уйти.
Действительно, человек уже пил кофе.
— О чем он думает, я вас спрашиваю?
В этом вопросе снова прозвучали жесткие нотки полицейского инспектора.
Я пристально смотрел на человека, пившего кофе.