Он был совершенно спокоен, невозмутим и, казалось, не замечал, что его бесцеремонно разглядывают. И вдруг я ощутил ту самую взволнованность, которая часто приходила ко мне за последнее время, сердце мое забилось, пульс участился, и я осознал, что в мозгу у человека, пьющего кофе, происходит бешеная работа.
— Он думает не о кофе, — понял я. — Он даже не ощущает вкуса этого кофе. Его мысли далеки от музыки, льющейся среди пальм, олеандр и магнолий, от женщин, сидящих вокруг, они далеки отсюда…
— В эту ночь, — сказал я Амфитриону чужим голосом, — он собирается вскрыть сейф в каком-то доме, далеко отсюда… позвольте, в загородном доме… отравив собак и отворив дверь ключом, который у него в кармане. Он собирается похитить…
— Довольно, — сказал удовлетворенным голосом Гош и встал. — Это все, что мне было нужно. Наш ужин мы закончим в другом месте.
Даже не взглянув в сторону разоблаченного мною человека, он кинул на стол пачку лавров и, пригласив меня следовать за собой, пошел мимо низко склонившихся перед нами официантов.
По широкой, застланной васильковым ковром лестнице мы поднялись на второй этаж. В коридор выходили многочисленные двери. Подойдя к одной из них, Амфитрион Гош постучал и, услышав в ответ: «войдите», пропустил меня вперед и захлопнул за нами дверь.
За круглым столом, на котором стоял спиртовый кофейник и всеми цветами радуги переливались в хрустальных графинчиках ликеры, сидело трое мужчин. Они курили сигары. Ни один из них не поднялся, когда мы вошли.
— Как дела? — спросил сидевший ближе к нам обрюзгший человек с оттопыренной верхней губой.
— Все в полном порядке, господин министр, — сказал почтительно Амфитрион Гош.
— Он может немедленно дать показания? — спросил другой, седой, с обветренным красным лицом и с выпирающими квадратными плечами военного.