– Чумная или помешанная, – сказал афганец. – Лежит на солнце весь день, не шевелится. Без памяти, должно быть…
– Вынеси ее за первые ворота, Руджуф, – сказал саиб. – Если до ночи не очнется, вели увезти к чумным на свалку.
Афганец осторожно и брезгливо, как падаль, поднял худенькое тело Лелы и понес прочь.
Между наружными и внутренними воротами тюрьмы, в закоулке позади каменной будки сторожа, он положил ее на землю, чтобы на утро, если девочка не очнется, увезти ее на кладбище. Чума, частая гостья индийских тюрем, не была ему внове.
Лела пролежала между воротами несколько долгих мучительных часов. Когда стемнело и стража в последний раз обошла дворы, кто-то тихо подошел к ней. Чья-то рука сунула ей под платок измятую рисовую лепешку. Она узнала маленькую руку Макфернея.
– Спасибо, Макферней-саиб! – прошептала Лела.
В час накануне полуночи кто-то опять подошел и склонился над нею. Сильные руки подняли ее.
– Ничего не бойся! Молчи… – шепнул ей в ухо голос Чандры.
Он поставил ее на ноги, спиной прислонив к высокой каменной стене.
Лела услышала, как по стене, тихо шурша, сползает что-то. Это была веревка с двойной петлей на конце. Чандра-Синг схватил петлю, растянул ее и продел подмышки Лелы. Он свистнул тихонько, за стеной ответили таким же свистом, и Лелу начали поднимать.