Торговец снабжал сушеным навозом несколько богатых домов и потому считал себя важным человеком.
– Уходи, не мешай моей торговле, сын опозоренной матери, – сказал торговец. – Половина города умрет без моего товара, не приготовив пищи. Если опустеет моя лавка, на чем люди будут варить баранину с рисом?..
– На твоих костях, сын верблюжьего помета! – отвечал Лалл-Синг. – Уходи скорее, если не хочешь, чтобы брюхо шакала стало могилой для твоих останков!..
И Лалл-Синг вытолкал купца из лавки, а вслед ему кинул несколько больших лепешек его сушеного на солнце товара.
Торговец коврами сидел на улице, тоже изгнанный из своей лавки, и громко причитал.
– Они разорили меня, – кричал купец, – несносные сипаи! Они выгнали меня вон, а сами расположились на моем товаре. С каких пор нищие сипаи спят на дорогих мирзапурских коврах?..
– Проклятые сипаи! – кричал торговец зерном. – Из самого лучшего, отборного риса они пекут лепешки для своих раненых!
– Лавка моя опустела! – продавец навоза бился лбом о землю у входа в торговые ряды. – Весь мой товар сипаи раскидали по городу, я разорен!
К концу дня на Конном базаре появился старик. Он пробежал к деревянной башне водокачки в самом центре площади, к месту водопоя коней и верблюдов, где всегда толпился народ, упал на землю, зарылся в пыль и начал молиться.
Старик был несомненно святой. Ногти на руках и на босых ногах у него были значительно длиннее самих пальцев, волосы не стрижены с самого рождения, всё тело в язвах от лишений и усердных молитв.