Спешу сказать: шестнадцать лет тому назад нога европейца в первый раз ступила на этот дикий, необитаемый остров, и вот, точно ударом волшебного жезла, выросли из его камней дворцы, готические башни, сады, обхватившие роскошною, благоухающею зеленью выступающие террасы, спускаясь густыми массами в ущелья и расплетаясь зелеными лентами по веселым бульварам и скверам. Выросли магазины, фактории; флаги всевозможных наций развеваются на высоких мачтах; каменные водопроводы освежают и очищают улицы. На рейде есть уже несколько ветеранов-блокшифов, инвалидных военных кораблей. Под деревянными навесами они оканчивают свой век, между тем, как новое поколение, фрегаты и клиперы, суетятся около них, стучат своими винтами, наполняют воздух черными струями дыма, свистят и действуют. Поминутно пристают легкие канонерки; речные пароходы, с целыми домами на палубе, приходят и уходят; китайские джонки везут груз на купеческие суда; между ними мелькают грациозные гички, tanka, sampan, или, как мы их называем, шампанки, точно плавучие, рогожные воски. Каждый такой возок — целый дом. Китаец родится в нем; младенчество свое проводит он, привязанный к спине матери, гребущей кормовым веслом, плачет и надоедает всем своим криком, потом помогает матери и, наконец, навыкает грести сам и управлять своей ладьей. В этих шампанках все хозяйство китайца; они сделаны очень отчетливо и часто из очень хорошего дерева; палуба, чистая и выполированная, будто мебель, местами прикрыта красивою циновкой. Две-три кибитки, сплетенные из тростника и покрытые рогожками, составляют постоянный навес; средняя кибитка выше крайних; в отверстие постоянно проходит воздух, и в это же отверстие часто выглядывает голова хозяйки, с самою затейливою куафюрой, с узкими, лукавыми глазами, — a иногда на длинном бамбуковом шесте выставляется вымытое белье для просушки. В кормовой Чисти горит огонек и варится рис, там же скамеечка, шкафчик с домашними божками, перед которыми курится samchou (особенное благоухание). Тут-то, усевшись вокруг двух-трех фарфоровых чашечек с вареным рисом, тыквой, мелкою рыбой или шримпсами (креветки), и действуя двумя палочками, медленно совершает китайская семья свою мирную трапезу. Поест немного и подождет, точь-в-точь наши извозчики, усевшиеся около братского котла: захватит ложкою щей, наберет в рот хлеба и положит ложку на стол.
На этих лодках распоряжаются большею частью женщины. Мужчины работают на берегу, a жены очень ловко управляются веслом и рулем, и исправно ведут свои плавучие дела. Иногда на такой лодке целая лавка с фруктами и всевозможными вещами китайского изделия, игрушками, веерами и пр. На этих же лодках приезжают прачки, которые все не слишком нравственного поведения, и все очень смелы: непрошеные являются они в каюту и не прочь от самых выразительных жестов. Первые китаянки, которых мы видели, были прачки, и дальнейшие наблюдения подтвердили первое впечатление.
Китаянки вообще небольшого роста, с головами удлиненными назад странною прической, не лишенною, впрочем, своего рода шика, в кофтах, с короткими, но широкими отдувшимися рукавчиками, в широких панталонах и с маленькими ножками. В общем они представляют смешную, коротенькую фигуру с огромною головою и с нетвердою, переваливающейся поступью. Это также своего рода шик: китайская женщина не должна уметь ходить (может быть для того, чтобы не бегать от мужа); хотя здесь, в южных провинциях, кажется, не в употреблении обычай ломания ног, по крайней мере между простым народом, но все-таки против моды не в силах устоять самая либеральная женская партия. Здесь женщины смотрят совершенно эмансипированными; нет и следа стыдливости и женственности. они корыстолюбивы, большие хозяйки и чистоплотны: ни у одной не увидите не вымытых рук или ног. Девушки носят сзади косы, иногда распущенные, иногда заплетенные; спереди прядь волос зачесывается на лоб и обрезывается ровно над глазами; перпендикулярный к нашему пробор отделяет эту прядь волос от косы. Часто девушка сидит на носу своей лодки и гребет легким веслом. Поджав одну ногу под себя, a другою опираясь в деревянную уключину, обнажив круглые руки, не лишенные мягкости и благородства в своих формах, и закинув назад свою молодую головку с распущенною косой; девушка заставит художника невольно засмотреться на нее. Сделавшись женщиной, она уничтожает передний вихор, делает пробор посередине и мажет косу каким-то густым составом, так что волос может стоят, как деревянный: широким кольцом сгибает она сзади всю массу волос, укрепив ее кольцами, длинною спицей с бусами и разными другими украшениями. Все это затейливо, неловко, неудобно и некрасиво, но оригинально; к некоторым лицам, пожалуй, и идет эта прическа. Но что к хорошенькому личику не пойдет? Красота китаянок также оригинальна. Вообразите себе красавицу с выдающимися скулами и узкими глазенками, которые двумя линиями расходятся в разные стороны кверху, с маленьким приплюснутым носом и с широким, большим ртом, при коричнево-маслянистом цвете лица. Все это, напротив, больше чем некрасиво; но иногда вы встречаете глаза, которые щурятся с таким сладострастным лукавством, большой рот смеется так открыто и грациозно, щеки пышат свежестью, в движениях природное изящество, и вы засматриваетесь на некрасивую китаянку! Впрочем, сердце человеческое как струнный инструмент: от моря портится, и струны часто издают звуки фальшивые.
Мы бросили якорь; корвет отсалютовал своими двадцатью одним выстрелом английскому флагу и девятью командорскому; нас окружили шлюпки, через борт полезли, как тараканы, китайцы и китаянки; у многих были свидетельства от бывших прежде здесь русских судов; прачки явились даже и в кают-компаниях, и одна из них, маленькая, узкоглазая, с плутовским взглядом, очень бойко распоряжалась у нас: дергала за руки, усаживалась на диван, двусмысленно улыбалась, и так успела всех очаровать, что мы ей тут же, именно ей, отдали свое белье; другая, высокая, в синей кофте, сердито смотрела на первую и, казалось, была готова, если не растерзать, то по крайней мере принять ее. Вместе с китайцами явился какой-то господин в поношенном пальто и с физиономиею, украшенною угрями и прыщами. Он отрекомендовался как русский, хотя говорил не совсем правильным русским языком. «Как вы попали сюда?» спрашивали мы его. «Это длинная история», уклончиво отвечал он, смотря куда-то в пространство, как будто боясь смотреть в глаза прямо. В его взгляде было то, что французы называют louche. «Я родом из Тулы, сказал он, — ехал с чужими деньгами в Лебедянь, и у меня эти деньги украли. Заплатить было нечем, показаться совестно, и я бежал из России. Слыхал я, что в Австралии много золота, что оно там на улицах валяется; я отправился туда на английском судне. Но и там золото не достается даром. Теперь я живу здесь и занимаюсь часовым мастерством.» Вот в коротких словах его рассказ. Он просил, чтобы мы взяли его на Амур. Командир корвета обещал; но когда у него спросили, какой он покажет вид, если у него спросят в Николаевске, то он куда-то скрылся и больше не являлся.
День клонился к вечеру; было жарко; спертый со всех сторон горами, воздух наполнен был электричеством. По берегу, у города, тянулись целые вереницы джонок: часто раздавался оттуда не гармонический звук гонга, точно палкой колотили по железному листу. Мы с клипера любовались китайскою флотилией; иногда мимо кормы проходила тяжелая джонка; народ толпился на её палубе: на трех мачтах, смотрящих в разные стороны и украшенных или флагами, или тоненькими жердями, висели вееровидные рогожные паруса. От каждого рейка, пришитого на парусе, шли веревки (брасы), и их все вместе держал в руках, как опытный кучер держит вожжи четверни, какой-нибудь полуголый китаец. A на палубе крыша на крыше, рогожа на рогоже, и множество шалашей. Вся эта тяжелая масса, однако, ловко лавировала, парус послушно поворачивался вокруг мачты, длинное весло, вместо руля, твердою рукою приводилось в движение с высокой, поднятой кверху кормы. Обыкновенно за такою джонкой следовало несколько маленьких лодок и лодочек. Паруса иногда были новые, иногда дыра на дыре, заплата на заплате, так что мы невольно удивлялись и спрашивали: во что же ветер дует?
Смеркалось; город заблистал тысячью огнями; очертания зданий исчезли в общей массе горы. Из мрака вырывались только яркие звездочки и их продолговатые отражения в тихой, спокойной воде. По шлюпкам можно было заметить какие-то летающие огни и непродолжительный резкий звук, точно беглый огонь ружейной пальбы; это китайцы делали чин-чин. Но об этом после.
В воздухе было так душно, что надо было ждать грозы; и действительно, с наступлением вечера заблистала яркая зарница на горизонте; черные тучи сходились, сплывались и грохотали глухим громом. Около полуночи разразилась настоящая гроза. Но мы были уже коротко знакомы с здешними грозами и не смущались ослепительной молнией и страшным громом. Один только раз, когда молния ударила около нашего клипера, мы на несколько секунд ослепли, точно тысяча орудий залпом грянули у самого уха. А мы как нарочно расположились спать наверху; дождь промочил нас до костей.
29-го августа 1842 года, по нанкинскому трактату, китайцы уступили англичанам остров Гон-Конг, или Heang-Keang (остров сладких потоков). На острове, кроме небольшой деревеньки, не было ничего. Они один из больших островов, находящихся при устье Чу-Кианга, и имеет в длину восемь миль, в ширину в иных местах три, a в иных шесть миль. Берега его изрезаны бухтами и мысами. Остров горист и обрывист у берегов и изборожден бесчисленными оврагами, которые наполнены громадными обломками; обломки эти или смыты дождевою водой, или упали в доисторическую эпоху с вершин гор. Овраги богаты водою, и этому обязан остров своим благозвучным именем. Во время дождей, потоки, сдерживаемые гранитами, собираются в озера; озера выступают из берегов и с невыразимою быстротою падают с гор и скал. В 1845 году один из таких потоков чуть не смыл города Виктории, произведя страшные опустошения. Самая большая долина на острове — Ванг-не-Чонг, что значит Счастливая Долина. Она в двух милях от города; в ней, однако, не больше десяти десятин. Сперва китайцы возделывали на ней рис, но почва, разрыхляясь от постоянной ирригации, грозила превратиться в гнездо заразительных миазмов. Возделывание риса запрещено на целом острове, все подозрительные места высушены, чтобы предупредить злокачественную лихорадку, сразившую в первые годы занятия острова много европейцев. Теперь на Счастливой Долине английские спортсмены, при виде своих скакунов, забывают о распространившемся кладбище, выросшем в недавнее Бремя. Там два памятника невольно останавливают внимание: на одном вырезано имя майора Поттингера (major Pottinger), на другом Мориссона, сына знаменитого доктора, которого пилюли пользуются таким почетом у наших барынь.
Климат Гон-Конга не может назваться приятным. Он равно нездоров как для европейца, так и для китайца. В июле и августе (самые жаркие месяцы) maximum температуры + 94° по Фаренгейту, и minimum + 80. Разница денной и ночной температуры 10°. Воздух так сух, что едва можно дышать, и вовсе нет тени, которая бы умеряла силу падающих перпендикулярно солнечных лучей. Все путешественники согласны, что даже и под экватором луч солнца не имеет той силы и проницательности, как здесь. Недостаток растений, умеряющих рефлексию солнечного сияния, голые скалы и горы, закрывающие залив от всех муссонов — вот главные причины нездорового климата. Ни с чем не приходилось англичанам так упорно бороться, при занятии этого острова, как с дурными гигиеническими условиями. В 1843 году часть войск была переведена в местечко.
Вест-Пойнт (West-Point), казавшееся более благоприятным для здоровья; но и оно сделалось могилой для большей части войск. Лорд Сальтон (Saitoun), тогдашний губернатор, принужден был перенести казармы в другое место, a медики советовали совсем оставить остров. Самая убыль гранита, шедшего на постройку города, усиливала массу неблагоприятных обстоятельств. Совпадение эпидемических лихорадок с убылью гранита часто бывало замечено. Наконец, возложили надежды на южную сторону острова, как более открытую юго-западным муссонам; однако, и это оказалось неверным: войска, стоявшие в Абердине, еще более пострадали, нежели те, которые были в Виктории.