Но англичане не останавливались. Порох рвал гранитные скалы; обломки их, обточенные и сглаженные, складывались в капитальные здания. Скоро вытянулась улица у самого моря, и китайские домики, как мухи, облепили ее с восточной стороны. Две купеческие фамилии, напоминающие богатством и влиянием своим прежних венецианских и генуэзских аристократов, Джардин и Матесон (Jardine and Matheson), строили город с западного конца, прозванного по имени своих основателей, между тем как весь город назван именем королевы. Город стал взбираться на гору, и столько было веры в блестящую будущность Гон-Конга, что страшная цена набивалась конкуренцией на эти песчаные и каменистые клочки земли. Это объясняется удобным положением острова. Находясь в семидесяти милях от Кантона, Гон-Конг владеет устьем Чу-Кианга. Правительство не могло избрать лучшего стратегического пункта. Вместе с тем думали, что английские капиталы привлекут сюда и всю торговлю Китая с Европой; в этом, однако, ошиблись. Ни один из китайских капиталистов не хотел переселиться в Гон-Конг; их не соблазняла безграничная свобода торговли; она и теперь шла бы через Кантон, если бы не военное время.
Против неприятных гигиенических условий были приняты все меры, требуемые и филантропией, и чистым расчетом, и результаты оказались удовлетворительными. Я уже упоминал о высушке низменных мест, о запрещении на всем острове возделывать рис. Около казарм и домов негоциантов разведены обширные сады, которые с каждым годом разрастаются. При горных потоках устроены сдерживающие их плотины, a водопроводы уносят воду в море. Наблюдения показали, что болезненность была более развита между солдатами, нежели между торговым народом; но генерал Джервойс (Jervois) понял, как много значит занятие делом, мало интересующим человека. Он сделал много своим гуманным обращением: дал солдатам больше свободы; смягчил, на сколько можно было дисциплину; улучшил пищу и поместил их просторнее; во время скуки и бездействия, он старался, чем и как мог, защищать их и доставлял им различные развлечения. Вообще теперь, можно сказать, Гон-Конг с каждым годом теряет свою репутацию нездорового места и становится в общий уровень с другими местами, находящимися у тропиков.
В Гон-Конге много дикорастущих цветов. Ixora coccenea и лиловый цветок Chirita chinensis часто украшают дикие обрывы; разноцветные Lagerstrômia пестрят берега и долины. Замечательно, что красивейшие растения в Гон-Конге растут на горах, на высоте 2,000 фут. В северных провинциях Китая, равно и в Чусане, те же растения, по замечанию некоторых ботаников, находятся гораздо ниже. Многие виды азалии покрывают обрывы скал в 1,500 ф. вышины, также как и красивейшее из здешних растений Euryanthus reticulatus, столь любимое китайцами. Оно цветет в феврале и марте, около китайского нового года. Китайцы ветвями его украшают свои дома. Сорванные бутоны распускаются в воде и сохраняют до двух недель всю свежесть и красоту. Из этих горных цветов дети составляют красивые букеты и продают их за грошовую цену. Впрочем, с нас брали по шиллингу. Из дерев самое обыкновенное китайская сосна (Pinus chinensis), сальное дерево (плодов его ни на что не употребляют). различные виды ficus, наконец, всевозможные виды бамбука, легкая зелень которого составляет красоту китайского ландшафта. фруктовые деревья: манго, leechee, ноплап. wangpee, апельсины, лимоны, гранаты и бананы. Их плодами завалены тесные китайские рынки. Но покамест довольно. После скажу несколько елов о торговле и других более серьезных сторонах этой английской колонии, a теперь буду описывать свои впечатления.
На другой день, когда жар несколько спал. Мы съехали на берег, я и К. У каменной пристани толпилось несколько шлюпок, так что надо было проталкиваться. Китаянки с лукавою улыбкой смотрели на нас из своих плавучих кибиток. У самого берега шла широкая улица, вся застроенная громадными купеческими домами. Прямо против пристани еще желтел обделываемый обрыв, и крутые подъемы вели на холмы и террасы. Часто, вместо поперечных улиц, шли крутые каменные лестницы с бесконечным числом ступенек.
Первая улица была, очевидно, капитальною улицей города; вот мы и пошли по ней. Европейские дома, необыкновенно высокие, обнесены со всех сторон каменными верандами; часто тянулись огромные здания с высокими оградами, с портиками, колоннадами. Около одного из таких зданий разрастался красивыми деревьями молодой сад: это казармы, которых здесь много; они-то смотрят издали великолепными дворцами. Вообще, дома здесь не прячутся в зелени, как в Сингапуре, a гордо высятся своими серыми, массивными стенами на террасах и уступах. Так как город выстроен амфитеатром по склону горы, то дом, кажется, стоит над домом и виден весь со своим фундаментом и палисадом. Много домов еще строится. До закладки фундамента выводят легкое строение из бамбуковых жердей, как будто клетку для какой-нибудь баснословной птицы; над клеткой делают высокую тростниковую крышу, дающую постоянную тень рабочим, и под этим импровизированным павильоном начинают уже правильную стройку. Эти клетки служат также основанием для лесов, и приводят в недоумение видящего их в первый раз. Скоро по нашей дороге европейские дома прекратились, и потянулся ряд низких китайских домиков, с лавками, мастерскими, цирюльнями, кумирнями, вывесками, старухами, китайцами, — словом, со всеми тем, что мы видели в китайском квартале Сингапура. Одна была разница: в Сингапуре не видно женщин, a здесь их столько что ими по русской пословице, хоть забор подпирай или пруд пруди. Вот идет их целая толпа; впереди коротконогая фигурка, с рукавами на отлете, с косой, изогнувшейся сзади громадным колесом, блистающим кольцами и бусами. Она семенит своими крохотными ножками, на которых болтаются широкие складки коротких панталон. Передняя что-то скрипит на своем мудреном наречии, и, как видно, она колонновожатый всей толпы. Почти на всех ярко-синие кофты. A вот другая группа, которая тоже не встречалась в Сингапуре. Шесть китайцев, с связанными вместе в один узел косами, и при них один полицейский. Видно недаром Если они что-нибудь украли, то наденут им страшно тяжелые цепи на руки и на ноги и выгонят на тропическое солнце ломать камни, копать землю, и не скоро освободятся они от этого беспокойного убора. A если сделали что-нибудь похуже, — придушили, например, какого-нибудь беззащитного негоцианта, — то и с ними не задумаются сделать то же самое.
В Гон-Конге всякая вина китайца виновата; да иначе городу Виктории нельзя было бы и существовать. Все китайское народонаселение состоит из нищих, бродяг и мелких прожектеров: они лавочники слуги, носильщики; поэтому нигде нет более строгой и бдительной полиции. Как только начинает смеркаться, на каждом углу зажигается фонарь, бесчисленные полисмены, с заряженными карабинами и пистолетами, являются на улицах. Ни один европеец не пойдет загород без оружия. Еще до настоящей войны, как Гон-Конг, так и Макао и европейский квартал в Кантоне, не были совершенно безопасны. Либеральные мандарины южных провинций Небесной Империи не хотят знать трактатов империалистов с европейцами: в душе их только ненависть и преследование. Говорят, будто в эту ненависть они не включают русских; но этому трудно верить: достаточно быть европейцем, чтобы в Китае быть отравленным ила зарезанным, особенно если кто не силен и безоружен.
Несколько раз пытались они открытою силою свергнуть власть пришельцев; но восстания их (как например в Макао) не удавались, Многие кровавые эпизоды ясно изобличали враждебное чувство; стоит только вспомнить убийство Амараля. Бомбардирование Кантона и занятие его европейскими войсками еще более возбудили фанатизм патриотов; скоро 25,000 китайцев (из 80,000) удалились из Гон-Конга. Слуга бросал своего господина, a если оставался, то конфисковалось его имение, и все его родственники (хотя бы в десятом колене), находившиеся вне Гон-Конга, отвечали за него телом и деньгами. Головы европейцев были оценены; толпы бродили по деревням и старались напасть на беззащитного европейца, чтобы за голову его взять значащуюся по таксе цену. В один день все европейцы Гон-Конга с своими китайскими слугами были отравлены; но отравление не удалось, хотя оставило за собою страшный след в болезнях. Контрибуцию в четыре миллиона рублей мандарины начисто отказались выплатить. Англичане знают места, где бывают сходки патриотов, знают жилища мандаринов, словом и деньгами поддерживающих эту страшную народную войну; по временам нападают на них и разоряют их дома и деревни. Дней за пять до нашего прихода разорена была деревня, в которой решено было отравление европейцев. Недели две тому назад, китайцы пытались выслать европейцев из Кантона; они пошли даже на приступ, как совершенные дети, точь-в-точь повторили маневры англичан, употребленные ими при штурме. Конечно, эта попытка кончилась ничем.
Но частные убийства продолжаются. Недавно зарезали двух английских Офицеров и одного Французского капитана; другой Французский капитан съехал с вооруженною командой на берег. отмерил от места убийства на все четыре стороны по сто шагов, и на этом пространстве вырезал все и всех, не щадя ни возраста, ни пола. Чем-то все кончится? Придет ли то время, когда китаец скажет европейцу:
Que celui à qui on a fait tort, le salue!
Как Французские, так и английские офицеры сочли за нужное предостеречь нас, чтобы мы не спускали на берег команды и сами не ездили без револьверов; по русской беспечности, мы долго не решались на такое воинственное украшение и продолжали прогуливаться с бамбуковыми тросточками в руке, вместо всякого оружия.