Никто из нас не засмеялся.
Учитель пения, Евгений Павлович Ермолов, уже собрал хор к столу, лысый гражданин переставил штифт фонографа, и хор запел прямо в трубу: «Циня, дудка моя», потом ученик Андрей Рип играл на скрипке, и наконец мы все хором кричали «ура», а кто-то из учеников пронзительно засвистал. Вот фонограф снова заведен, и все мы услышали пение нашего хора, игру на скрипке нашего товарища Рипа и наши собственные крики «ура» и пронзительный свист. Все звуки были, конечно, гораздо слабее. Игра на скрипке, например, едва была слышна, но все же чудо налицо: машина говорила знакомыми голосами.
Полный удивления, уходил я с этого вечера. Какая-то тайна открылась передо мной.
После, года три спустя, я видел фонограф — уже большой — в народном доме. Толпы народа сходились туда, чтобы послушать эту удивительную машину. Машина была сильнее, голоса громче. Разговоров про эту машину в городе было много: народ все еще думал, что дело тут не без греха. Я много раз видел, как в толпе слушателей старики и старухи начинали креститься, когда запевал фонограф: молитвой хотели прогнать «беса». А «бес» крепко сидел в машине.
И еще через год, во время ярмарки, я видел фонограф уже на площади; можно было за пять копеек послушать в палатке любую песню.
Скоро за фонографом появился и его сынок — граммофон. Этот сразу заорал, запел громко, уже без всякого шипения. Скоро он появился во многих домах: бывало, вечерами на улицах чуть ли не со всех сторон несется крикливое пение. Так стал он обычен. И забрался он даже в самые глухие уголки нашей страны.
Летом 1929 года я летел на самолете из Москвы в Ташкент.
На пути нам пришлось ночевать на берегу озера Челкар, в Средней Азии. На сотни километров от озера во все стороны простирается песчаная пустыня. С самолета я видел только бурые и желтые пески, выжженные палящим солнцем. И в этой пустыне вдруг появилось зеленое озеро в рамке густых камышей.
Мы спустились на прибрежный песок.