Она обняла отца и заплакала от полноты чувства и впечатлений.
Год прошел, как всегда, в поездках по имениям, на ярмарки, в приеме гостей, в танцах. Я был посвящен в тайны латыни, стал изучать «Всеобщую Историю» Смарагдова[31] и больше всего корпел над арифметическими задачами. На фоне нашей детской мелькнуло несколько барышень, но мы уже привыкли к раздору, который порождался их присутствием между родителями. Мир водворялся, когда они исчезали. Помню, как обрадовалась мамаша, когда получила письмо из Киева от Винценты: квартальный на ней не женился и бросил ее, воспользовавшись ее маленькими деньгами. Она раскаивалась, просила прощения и позволения приехать обратно.
— Нет, голубушка, никогда! — вскричала мать и бросила письмо в камин.
То происшествие с контрабандою, о котором было рассказано выше, и размолвка с Бороздною пошатнули служебное положение отца. Он слетал в Чернигов, места не потерял, но его перевели на Попову Гору, ближе к Могилевской губернии, где он арендовал у доктора Онарского маленькое имение Лотоки со старинною усадьбою.
Глава шестая
1858–1859
Переезд в Лотоки. Бал в новом доме. Доктор Снарский. Говенье. «Демон» Лермонтова. Приезд отца. Случай с этнографом Рыбниковым. Князь Баратов. Комета.
В Лотоки мы приехали осенью в нескольких экипажах. Обоз с вещами шел за нами. Насилу взобрались на крутую гору.
Дом был деревянный, большой. По ту сторону фасада тянулся сад. Листья облетали. Когда я потом читал у Гоголя описание плюшкинского сада[32], мне казалось, что Гоголь списал его с лотоковского парка, — такая печать уныния лежала на нем. Внутри дома было не веселее. Осеннее солнце играло на покоробленном паркете, на разбитых люстрах, затянутых паутиной, на хомутах и шлеях, висевших по стенам. Кое-где торчали стулья с золочеными спинками. Комнат было много: залы, гостиные, кабинеты, девичьи, детские и т. п. Двери в гостиной в сад стояли настежь. Я вместе с сестрами бросился в ближайшую аллею и тут же завязал знакомство с Андрейкой и Митькой, детьми дворового человека Матвея и его жены Пелагеи. Несмотря на холод, оба мальчика, лет восьми и девяти, ходили босиком и без панталон, в длинных, чуть не до земли, рубашках.
Мать побранила нас за дурное знакомство. Она вообще опасалась вредного влияния на нашу нравственность со стороны «мужичья». Но это не помешало мне — научиться в тот же день «загилять», т.е. играть в деревянный мяч. Его подбрасывали, а я должен был бить, стараясь забросить его возможно выше и дальше. Так как родители были заняты расстановкой мебели и приведением в порядок запущенного дома, то я бесконтрольно проводил время, и общество Митьки и Андрейки значительно умножилось еще другими ребятишками.