«Бывали примеры, — пишет Ю. Ф. Самарин, — что помещики употребляли, как средство узнать состояние богатых крестьян, обещание свободы за выкуп входили с ними в сделки и, разведав, что нужно, не выполняли своих обязательств».
Если можно верить французу де-Пюибюску в начале ХIХ в. в руках крепостной буржуазии были сосредоточены уже крупнейшие капиталы. В этом отношении он сообщает в одном из своих писем от 25 января 1814 г. о нижеследующем случае. «Недавно в Петербурге, — пишет автор, — оброчный крестьянин, уже много лет разъезжавший по Сибири и по Крыму и бывавший на ярмарках в Лейпциге и крупнейших европейских городах, явился к своему барину, чтобы выкупить на свободу сына, акционера одного из крупнейших банков России; одновременно он желал приобрести свободу и для самого себя и для своей жены. Барин спросил его, зачем он хочет произвести такой крупный расход. Тот отвечал, что сын его хочет жениться на дочери своего товарища, одного негоцианта, который непременным условием брака ставит освобождение своего будущего зятя, а также его родителей. Желая пошутить над крестьянином и поставить его в затруднительное положение, барин назначил цену выкупа всей семьи в 400 000 руб. асс. Крестьянин нисколько не растерялся и, вынимая из кармана эту сумму, сказал:
«Вот, барин, деньги; я так и знал, что вы запросите с меня четыреста тысяч». Барин, пораженный этим, заметил, что если тот отдает ему столько денег, то у него ничего не останется на продолжение его торговых операций и на женитьбу сына. «Не беспокойтесь, барин, — отвечал крестьянин, — у нас останется еще побольше этого». Барин не пожелал ничего взять с него за свободу, но крестьянин не захотел уступить ему в щедрости: через несколько дней он принес ему хлеб и соль (в России это служит знаком почтительной преданности и покорности), которые были положены на огромное блюдо из литого золота с бриллиантами, рубинами и другими драгоценными камнями. — Этого подарка барин не мог не принять».
Кюстин передает случай, когда некий граф обещал одному из своих крепостных вольную за непомерную сумму в 60 000 руб., каковую владелец принял, но своего крепостного на волю не отпустил. Французский литератор Ж.-Б. Мей рассказывает об одной семье крепостных в Петербурге, владевшей несколькими миллионами и тщетно предлагавшей своим господам 500 000 руб. за освобождение. «Но их господа не принимали этих денег, — замечает Мей, — так как знали, что, при необходимости, они смогут отнять у них все». Р Фор, в свою очередь, сообщает об одном очень богатом крепостном петербургском купце, принесшем своему барину миллион рублей, с просьбой выдать ему отпускную». Оставь себе твои деньги, — сказал ему барин. — Для меня больше славы владеть таким человеком, как ты, чем лишним миллионом». — Это был Шереметев.
Об отказе Шереметевых отпускать своих крепостных даже за большие деньги, один французский врач сообщает следующее: «Называют одну аристократическую семью, которой принадлежит половина владельцев фруктовых лавок в Петербурге. Ей нравится повелевать этой толпой мелких лавочников и ее гордость не позволит никогда, за исключением разве полного разорения, продать этим несчастным их свободу». «Множество крепостных торговцев принадлежащих Шереметевым, являются миллионерами, — пишет по этому же поводу Ле-Дюк. — Граф Шереметев кичится обладанием подобными рабами; он нисколько не увеличивает платимого ими ежегодного оброка. Но если некоторым из них приходит мысль выкупить свою свободу, граф неуклонно отвергает их просьбы, хотя бы они сложили к его ногам половину состояния. Исключительно редки случаи, когда он уклоняется в этом отношении от своих строгих правил, составляющих часть особого фамильного кодекса».
Француз де-ла-Гард передает слышанный им от англичанина Релэя рассказ об одном из богатейших крепостных Шереметева, который предлагал своему господину 2 миллиона руб. за выдачу «отпускной», но получил отказ. «Эти железные сердца, — говорит Релэю крепостной, — гордятся тем, что в числе их крепостных есть миллионеры, которым они могут одним своим словом разбить сердце и искалечить жизнь, так как эти несчастные вполне зависят от произвола их господ и барских управляющих. Они гордятся, когда видят своих рабов, выходящих из их собственного экипажа, который они приобрели благодаря своей энергии, и склоняющих перед ними чело до самой земли. И все это только потому, что господин, который их так унижает, — как сказал один французский писатель, потрудился лишь родиться. Разве это справедливо? Разве это не ужасно? Я нарисовал вам картину в целом; но если бы вы знали отдельные подробности этой картины, вы перед ними содрогнулись бы от ужаса! Какие отвращение вы почувствовали бы к нашему игу. Что заставило тех писателей, тех философов, которым люди обязаны многотомными сочинениями о правах и достижениях человека, черпать их доводы из фактов торговли черными людьми, которые были взяты с африканских берегов, чтобы быть проданными на другой конец света. Зачем они не явились к нам, чтобы присмотреться к нашему несчастью. Они увидели бы, как нас, для которых природа была злой мачехой, переселяют с земли, обработанной нашими руками, в пустые степи для того, чтобы их обратить в плодородные пашни. Они увидели бы, как каприз господина не щадит даже самого святого для нас, как принуждают сына быть палачом матери, хлестать прутьями грудь, которая его вскормила; как наши девушки, наши сестры, наши невесты будут преданы наглым желаниям бессердечного господина. Почему, почему они этого не видели?»
Нежелание владельцев отпускать на волю своих крепостных, даже за большой выкуп, часто объяснялось боязнью потерять постоянно растущую статью дохода. Кроме того помещик учитывал все выгоды владения богатым крестьянином, исправным плательщиком, на плечи которого к тому же можно было переложить уплату оброка за бедных односельчан. Знатные баре, как Шереметевы, всячески поощряли торговые начинания своих «богатеев». Крупный нижегородский помещик Василий Сергеевич Шереметев (отец приятеля А. С. Грибоедова «Васьки» Шереметева, убитого на дуэли А. П. Завадовским, человек крутой и своевольный, не считаясь с желанием своих «подданных» — «гнал их силою, — как рассказывают современники, — на заработки в Петербург». — «Плакали, как уезжали, а после разбогатели». Помещики поэтому охотно содействовали начинаниям своих «подданных», доставляя им казенные подряды и поставки.
Некоторые же из знатных дворян считали унижением своего достоинства выдачу за деньги отпускных, так как богатство крепостных приятно льстило их самолюбию. Шереметев с большой гордостью повез однажды французского поверенного в делах при русском дворе гр. Рехтерна к одному из своих «подданных». К изумлению француза, роскошный обед был сервирован в доме крепостного на серебряной посуде и саксонском фарфоре.
Неудивительно, что с подобного рода крепостными Шереметевы не хотели расставаться. «Чем вам худо у нас?» — неизменно говорили они своим крепостным, различным торговцам и фабрикантам, а также музыкантам и живописцам, просившим у них вольную. Еще женщины могли рассчитывать на освобождение, так при выходе их замуж за каких-либо чиновников, офицеров или священников, Шереметевы подчас не отказывали им в выдаче вольных.
С каким трудом приходилось добиваться от Шереметевых свободы показывает случай с их крепостным Александром Никитенко, впоследствии известным академиком. Образованный и энергичный, он сумел заинтересовать своей судьбой некоторых товарищей Шереметева по кавалергардскому полку, а также министра народного просвещения Голицына и ряд других влиятельных лиц. Шереметев, не отказывая ходатайствам, тем не менее, от выдачи Никитенко вольной уклонялся. Тогда Никитенко обратился с просьбой о заступничестве к дяде Шереметева, пользовавшемуся влиянием на племянника. Однако, тот категорически отказался поддержать его. «Что касается свободы, — заявил он, — я решительно против нее. Люди, подобные вам, редки и надо ими дорожить». Тогда на помощь Никитенко пришла гр. Чернышева. Воспользовавшись визитом к ней Шереметева, она, в присутствии множества гостей, стала горячо благодарить его за, якобы, уже выданную Никитенко отпускную,»Мне известно, граф, — сказала она, — что вы недавно сделали доброе дело, перед которым бледнеют все другие добрые дела ваши. У вас оказался человек с выдающимися дарованиями, который много обещает впереди и вы дали ему свободу. Считаю величайшим для себя удовольствием благодарить вас за это: подарить полезного члена обществу — значит многих осчастливить». Смущенному Шереметеву ничего не оставалось, как благодарить Чернышеву за «добрые слова»… Однако, подписание отпускной все откладывалось. И потребовалось вмешательство еще целого ряда лиц, а также исключительная энергия самого Никитенко, чтобы Шереметев согласился, наконец, на освобождение одного из своих 123000 крепостных. — Однако престарелая мать Никитенко и его брат были отпущены на волю лишь много лет спустя, благодаря энергичному вмешательству Жуковского, пользовавшегося большим влиянием при дворе. А.В.Никитенко к тому времени был уже «заслуженным профессором».