Если даже Шереметевы не умели ценить талант Аргуновых, то как тяжело должно было быть положение крепостных художников, принадлежавших провинциальным невежественным помещикам. Подобный барин не признавал никакой разницы между своим живописцем художником и лакеем. Поэтому вполне обычным явлением была публикация в «С.-Петербургских Ведомостях» некоего «коллежского советника и кавалера Петра Мартынова», объявлявшего о продаже своего крепостного живописца, «который пишет образа и всякого рода картины, с женой в 30 лет, могущего быть в лакейской и других домовых должностях и который знает читать и писать».
Между тем, упомянутый уже французский художник Паризо, живший в России на рубеже ХVIII — ХIХ веков, свидетельствовал, что среди крепостных художников встречаются «хорошие живописцы». Бывали среди них и выдающиеся таланты. К таковым относится крепостной некоего помещика Корнилова Александр Поляков, отданный своим владельцем в 1822 г. «на выучку» к известному художнику Дау, за плату 800 руб. в год. Английский художник, писавший в это время портреты участников войны 1812 г. для галереи Зимнего дворца, поручал Полякову рисовать аксессуары, а иногда и лица на портретах. Поляков настолько усвоил себе манеру своего учителя, что несколько повторений его портретов, исполненных крепостным художником, Дау продал за свои. По этому поводу Обществом поощрения художников было даже, подано заявление о «предосудительных действиях» иностранного портретиста, заставлявшего Полякова «В неизвестности трудиться для выгод и чести другого». Быстрота работы Полякова была такова, что, как рассказывают очевидцы, художник написал в течение шести часов эскиз поясного портрета Мордвинова. Поляков получил в 1833 г. звание свободного художника, «во внимание к известным трудам его», но два года спустя он умер.
Художнику Дау был дан в помощь при его работе в России ряд «учеников» из крепостных, прошедших у него большую школу. До нас дошли имена лишь двух из них — Клюквина и Мякушина.
Мы не имеем также точных сведений о театральном художнике Кораблеве, писавшем в 30-х годах, по словам Н. Я. Афанасьева, блестящие декорации для домашнего театра известного заводчика И. Д. Шепелева на Выксе, близ Мурома, во Владимирской губ. — «Кораблев был истинный талант, — пишет Афанасьев, — заслуживший вполне имя художника. Он учился в Петербурге и мог бы, вероятно, пойти далеко, если бы не его крепостная зависимость; В сознании ли своего положения или от других причин, но он сделался горьким пьяницей».
Обстоятельства жизни крепостного скульптора Бориса Орловского сложились более благоприятно. Его имя (опущенное почему-то Е. Коц в ее обстоятельной работе «Крепостная интеллигенция» Л.1926 г.) имеет для Ленинграда тем большее значение, что его произведения и поныне украшают улицы и площади города. Отец художника, по фамилии Смирнов, дворовый человек некоей Мацневой, был продан в 1801 г. вместе с семьей, «без земли, на своз», тульскому помещику, бригадиру Шатилову, Новый владелец отдал сына своего дворового в обучение к одному московскому «мраморщику». Вскоре мальчик был переведен в Петербург в мастерскую известного мраморного мастера Трискорни. От товарщей, называвших его по месту рождения Орловским, он получил свою будущую фамилию, осташуюся за ним навсегда. Бюст Александра I, работы молодого скульптора, обратил на себя всеобщее внимание и Орловский был принят в Академию Художеств. Его владельцев убедили дать своему талантливому крепостному вольную. Отправленный для усовершенствования в Италию, Орловский провел там 7 лет, усердно работая в Риме в мастерской Торвальдсена. Вызванный в 1825 г. в Петербург, Орловский выполнил здесь ряд ответственных работ. Его резцу принадлежат памятники Кутузова и Барклая де Толли перед Казанским собором, статуя ангела на Александровской колонне и ряд других работ.
Орловский умер в расцвете сил в 1837 г. Не обладая крупным талантом, он отличался исключительной добросовестностью и трудолюбием. «Оставьте ваши шалости, — говорил он своим ученикам в Академии Художеств, — любите свое искусство. Когда я учился, то в серых, модных шинелях не ходил, а носил тиковый халат. Отец мой оставил мне в наследство 10 копеек медью, две рубахи и икону, но через труд и старание, не обладая большим талантом, я достиг того, чего достигают немногие»… Торвальдсен говорил: «К небрежности и лени привыкнуть можно очень скоро; сперва мы отстегиваем у фрака одну пуговицу, потом позволяем себе отстегнуть другую и так поступаем далее, пока совершенно не снимем фрака». Повторяю вам, занимайтесь не для медалей; за наградами не гонитесь, пусть они за вами гонятся».
Крепостная интеллигенция, попадая нередко в руки жестоких и невежественных самодуров, подвергалась возмутительному насилию и издевательствам. Как рассказывает А. Пеликан, один талантливый крепостной, учившийся в Академии Художеств, собрал по подписке среди своих доброжелателей требуемые для выкупа 3000 руб. Но когда он принес их своему барину, тот объявил, что передумал и согласен дать вольную лишь за 5000 руб. Об этом доложили президенту Академии Художеств, в. кн. Марии Николаевне; она написала жадному крепостнику любезное письмо с просьбой дать вольную за прежнюю сумму, так как собрать большую оказалось невозможным. Письмо это принес сам художник. Прочитав его, барин сперва отправил несчастного художника на конюшню, велев дать ему 25 розог за то, что он осмелился вмешать в свои дела столь высокопоставленную особу, а затем поспешил исполнить желание великой княгини.
Один из бывших шереметевских крепостных, Профессор А. Никитенко, так описал свою встречу в 1836 г. с одним крепостным художником в доме гр. Головина в Петербурге. «Здесь мы нашли, пишет он, — мальчика лет четырнадцати, который в маленькой комнатке срисовывал копию с картины Рубенса. Копия прекрасная: она почти кончена. Это крепостной человек гр. Головина. Я говорил с ним. В нем определенные признаки таланта; но он уже начинает думать о ничтожестве в жизни, предаваться тоске и унынию. Граф ни за что не хочет дать ему волю. М-в (приятель Никитенко) просил его о том Тщетно. Что будет с этим мальчиком? — Теперь он самоучкою снимает копии с Рубенса. Через два, три года он сломает кисти, бросит картины в огонь и сделается пьяницею или самоубийцею. Граф Головин, однако, считается добрым барином и человеком образованным… О, Русь! О, Русь!»
О подобном же случае рассказывает в своих воспоминаниях скульптор Н. А. Рамазанов. Как передавал ему академик живописи Е. Васильев, у помещика Бл. был крепостной живописец Поляков, учившийся у отца Васильева и за свои успехи в живописи получивший от Академии медаль. Его портреты уже высоко расценивались. Однако, барин, сначала обещавший было освободить его, не сдержал слова и, по окончании учения, этот талантливый и образованный человек должен был сопровождать на запятках барскую карету и выкидывать подножку экипажа перед теми домами, где висели картины его кисти. Поляков вскоре спился и пропал без вести.
Николай I, как убежденный крепостник, не благоволил к «вольноотпущенным» художникам. Когда портретист Антон Легашев, бывший крепостной надворной советницы Новиковой, окончил Академию Художеств, Совет последней обратился в Комитет министров с ходатайством о даровании Легашеву, как это обычно бывало, звания «художника 14-го класса». Просьба Академии была удовлетворена, но Николай I, просмотрев картины художника, положил резолюцию: «Я работу видел и нахожу, что рано давать чин». Вторичное ходатайство Академии было вновь отклонено Николаем. Легашев вскоре уехал в Пекин. Состоя там художником при русской миссии, он вскоре стал модным живописцем чиновного Пекина. Вся местная знать желала видеть себя увековеченной кистью талантливого русского художника.