Все снова принялись за работу, но под внешней сдержанностью я видел у всех ту же тоску. Это было опять то, что все время стояло гранью межу нами и старшими, усиливая и углубляя ту трещину, которая обозначилась еще в «Крылатой фаланге».
Так переживали и чувствовали мы в эти часы, а между тем гребные винты, неустанно вспенивая воду, двигали нас вперед, и прибрежная полоса океана заметно суживалась. Сверкающая стена сплошных льдов все ближе и ближе надвигалась с севера.
— Здесь поворот к Тасмиру! — наконец крикнул Рукавицын, следивший за картой.
Он повернул выключатель, и винты замерли неподвижно. Мы стали ждать «Борьбу», а пока напоили оленей, собак и обитателей птичьей клетки, потом выдали всем корм и пообедали сами.
Прошло еще часа два в полном бездействии. Я упорно рассматривал медленно плывущую мимо нас ледяную стену и недоумевал, где же те коридоры, которые так отчетливо было видно с высоты полета «Борьбы».
Льдины и ледяные горы громоздились друг на друга сплошной массой, и только местами в этой стене льдов мелькали глубокие заливы, но опять-таки упиравшиеся, в непроходимую сплошную массу льда.
Мной стало овладевать беспокойство, а мои спутники, совсем не видевшие ледяных коридоров сверху, были в полном недоумении.
— Где же эти коридоры? — воскликнул Лазарев, тщательно осматривая льды и заливы в зрительную трубу.
— Может быть, мы ошиблись, — заметил Рукавицын, — и остановились раньше, чем доехали до них?
Они обратились ко мне, как неоднократно летавшему здесь, но и я ничего не мог разъяснить, и мы все вместе стали снова изучать карту и место нашей остановки.