— Хорошо бы, — вздыхает Гура, — теперь полотенчиком обвязаться да чайку стаканов с десяток испить…
Посидели они так с полчасика, беседуя и отдыхая, словно после бани, а за окном странное твориться начало: пар от озера идет и туманом вверх уходит, а потом сверху снежком падает и тает тотчас же. Прошел так еще часик, и все кругом затуманило — зги не видать.
— Что же мы делать-то будем в таком парном отделении, — спрашивает Гура с тоской.
— Ждать у моря погоды, — отвечает Ершов, — потому и в трубу ничего не увидишь, а без трубы мы ни на Марс, ни на Землю дороги не найдем.
— Гляди, Шурка, гляди, — заорал Гура, — к нам крадутся…
Завелась с этого времени скука у приятелей, такая скука, что на сердце словно камень стопудовый давит. Сначала они было счет дням повели, да потом спутались. Ничего разобрать нельзя — сидят словно в светлом облаке; спать лягут, проснутся, — опять это облако к окну небесного корабля будто прилипло. Гура совсем затосковал, а Ершов хоть и храбрился, но видать было, что и ему тошно.
— Хуже, чем в мышеловке сидим, — плакался Гура.
Сколько так времени прошло, неизвестно, только проснулся раз Гура и видит — дождь моросит и снежком перебивается. Туман поредел, а по озеру совсем объеденные кусты плавают. Прошло так дня два, и лунные ежи в норы полезли и так закупорились землей, словно пробками заткнулись.
— Ну, вот и лунный день к концу идет, — сказал Ершов, — скоро мы звезды увидим и полетим дальше.