Конечно, он уже давно был готов исполнить решение, подготовленное и проведенное стараниями его приверженцев, и прежде чем в остальной Греции успели сообразить, к чему приведут эти амфиктионийские решения, Филипп со своим войском уже перешел Фермопилы. Сохранилось описание Демосфена, которое дает возможность на несколько минут перенестись в тогдашние Афины и знакомит с возбуждением, которое было там вызвано этими событиями. Пританы (выборные из совета, облеченные исполнительной властью) сидели в здании заседаний за ужином. Нетрудно себе представить, что они были заняты обсуждением весьма щекотливого положения. Вдруг им возвещают о прибытии гонца с важной вестью: войска царя Филиппа стоят уже в Элатее.[29]Это первый важный стратегический пункт по эту сторону Фермопил — фокейский городок, господствовавший над дорогой в Фивы. Пританам не надо было объяснять, что это значит — особенно, если фиванцы уже заодно с Филиппом. В течение той же ночи во взволнованном городе собрался на заседание совет и были созваны стратеги. Сигнальные огни возвестили сельскому населению, что на ближайшее утро назначено открыться народному собранию. Рано утром оно собралось в здании театра на юго-востоке от Акрополя, и было необычайно многолюдно еще до появления совета, который должен был изложить собранию положение дел. Гражданам предстояло обсудить политический вопрос первейшей важности! С гордым и вполне справедливым сознанием собственного достоинства великий оратор впоследствии подробно останавливался на этом величайшем моменте своей жизни: «Вот явился совет; гонец повторил принесенную им весть пред лицом всего народа: глашатай громким голосом стал вызывать желающих держать речь; и вот — тогда только, когда глашатай в третий раз повторил свой вопрос — поднялся Демосфен». Он заявил, что, насколько ему известно, решение, которого так опасаются афиняне, еще не принято фиванцами, что еще есть время воспрепятствовать присоединению этого государства к Македонии и что теперь не время толковать о тех мелочных вопросах, которые некогда разъединили оба соседние государства. Как он сказал, так и поступили: после его мощной речи союз с Фивами был бесповоротно решен; и между тем как сам Демосфен поспешил туда (ему предстояло вступить в ораторское состязание с выдающимся македонским дипломатом Пифоном), другие афиняне спешили в другие места — в Коринф, в Мегару — всех призывать к войне против македонского царя, который стоит уже в самом центре Греции как враг. В Фивах Демосфену действительно пришлось бороться с македонским послом, но в этой борьбе он призвал на помощь гордый дух независимости города, у которого было громкое прошлое: сила его речи победила. Подобно облаку рассеялась непосредственно грозившая опасность, т. к. Филипп, у которого еще не все войска были в сборе, не решился немедленно вступить в борьбу.

Афино-фиванский союз

Намерение его было таким: отнять у Афин всех союзников и тем запугать их. Об осаде Афин и их завоевании он, конечно, не думал. Это намерение не могло быть приведено в исполнение именно вследствие того, что два наиболее важных города Средней Греции вступили между собой в союз. Приходилось, следовательно, уже оружием решать вполне ясно поставленный вопрос: можно ли будет впредь допустить, чтобы эллинские города и области могли самовольно распоряжаться своей судьбой, или нет. Но даже при неизбежности борьбы было незаметно, чтобы национальное одушевление владело греческими городами хотя бы настолько, как во время Персидских войн. Одушевление и способность к самопожертвованию в Греции проявлялись не при решении общеэллинских дел, а преимущественно по поводу частных, городских или областных вопросов. И если бы кто-нибудь спросил, способно ли было бы это афино-фиванское войско биться за великое дело, важное для всего человечества, ответить нужно было бы отрицательно. Конечно, вполне понятен энтузиазм, одушевлявший Демосфена, и было бы действительно дурно, если бы город Афины после такого славного прошлого сдался без борьбы… Но все же нужно признать, что сражался он за дело, которое уже нельзя было назвать вполне справедливым, хотя тут граждане и бились за отечество или, по меньшей мере, за родной город. Наступило время отвлечь силы эллинского народа, неисчерпаемо богатые и разнообразные, от его бесконечных самоубийственных распрей; волею судеб было решено тех, кто сам не мог совладать с собой, объединить под единой сильней властью.

Победа Филиппа при Херонее, 336 г.

Союзные эллинские войска удачно отбивались от Филиппа в течение года. Затем в августе 338 г. до н. э. они потерпели страшное поражение при Херонее, близ беотийско-фокейской границы. В недавнее время были раскопаны останки избранного афинского войска — так называемого «священного» отряда. Они пали при атаке македонян, которых вел в битву 19-летний сын Филиппа, Александр.

Боевой конь. Мраморная плита IV в. до н. э., найденная в 1948 г.

Национальный музей. Афины.

По предположению некоторых исследователей на плите изображен Буцефал, любимый конь Александра Македонского, на котором он сражался в битве при Херонее.

По известным источникам невозможно подробно проследить ход всего сражения, известны только отдельные эпизоды. Но из вышеупомянутой находки (из 300 человек, составлявших священный отряд, вырыты останки 118) видно, что союзники бились упорно и с полным сознанием значения этой битвы. Рассказывают, что и сам Демосфен — ему было тогда 42 года — также сражался в рядах афинских гоплитов. Но постоянное войско раз и навсегда одолело здесь ополчение, составленное из граждан. На стороне Филиппа — твердо сплоченный организм, хорошо обученное войско, в котором все было прочно и все части согласованы; стройное целое, подчиненное безусловной воле царя-полководца; а на стороне союзников — недостаток именно в этой силе, хотя воины были и храбры, и разумны, и воодушевлены одной общей идеей. Поражение было полным, и впечатление, произведенное им в Афинах, ужасающим; однако там никто не потерял головы, никто даже не подумал об изменении политики, и Демосфен получил в это время особенно почетное и в политическом смысле важное поручение — сказать надгробную речь своим павшим соратникам. По предложению Гиперида, принадлежавшего к одной партии с Демосфеном, были приняты все меры к энергичной обороне Афин. Одновременно с этим были начаты мирные переговоры, которые и закончились благополучным исходом, т. к. Филипп, на первых порах отуманенный победой и забывший об умеренности, совладал с собой и решил весьма осторожно воспользоваться своим успехом. Он только занял македонским гарнизоном Кадмею в Фивах и этим обеспечил свое военное положение в Средней Греции. Афины были избавлены победителем от внешнего унижения — от занятия города или его области иноземным войском. Филипп теперь более, чем когда-либо, был озабочен тем, чтобы лаской привлечь афинян и всех греков на свою сторону. Он не хотел довести их до положения, в котором они находились после битвы при Эгоспотамах, не хотел и такого мира, какой был заключен Фераменом.