— Конечно, ведь каждый из людей нашего господина может убить маркиза; но чтоб убить Мелека, нужно коварство Старца. Пусть волк убьет сонного льва, сейчас явится пастух и убьет обожравшегося волка. Вот это — дело!
— Что ж, может быть, — согласилась Мизра. — Но мне жалко вот эту его любимицу. Нет ни одной дщери Али, которая была бы так добра, как она. Мелек — мудрец и умеет любить женщин.
— Пусть так, — успокоительно сказала Фанум. — А Старец из Муссы умней его. Он явится сюда и возьмет ее, и мы чудесно заживем в Ливане!
Они много чего наговорили бы еще, если б только Жанна считала это нужным, но ей казалось, что уж и того довольно. Опасность угрожала королю Ричарду, которого она, предательская душа, пустила уехать одного. Вспоминая о прокаженном, о своем обещании королеве-матери, о Ричарде, который стремился все выше и выше лишь для того, чтобы пасть, она чувствовала, что сердце то стынет у нее в груди, то снова пышет огнем и трепещет так, словно хочет разорваться. Удивительно, до чего быстро она ясно увидала перед собой нужный путь, ведь ее сведения были так ничтожны! Она не могла даже подозревать, кто такой этот мудрый Старец из Муссы на Ливане, знаток женщин. Она верила только, что это — мудрец. Она знала немного своего кузена, маркиза Монферрага: его союзник непременно должен быть убийца. Мудрец и знаток женщин, этот Старец из Муссы, обитающий на Ливане, умнее даже Ричарда! А она сама, Жанна, лучше дочерей Али1 Что это за дочери Али? Красавицы? И что из того, если она превосходила их? Одному Богу известно… Но Жанна знала теперь, что должна пойти поторговаться с этим Старцем из Муссы. Все это она спокойно взвесила в своем уме, лежа, вытянувшись, на постели, не открывая глаз.
С первым же проблеском зари она велела своим ворчливым, еще сонным женщинам, чтоб они ее одели, и вышла из дому. На улице мало кто мог заметить ее, и никто не посмел бы обидеть: ее все знали хорошо.
У калитки стояли два евнуха, они плюнули, когда она проходила. По дороге она заметила мертвую ногу, торчавшую из канавы, а подле — целый отряд крыс, но большую часть падали уничтожали собаки. Женщин не было видно нигде, только там и сям завешанный огонек выдавал еще не уснувший разврат, да колокол, созывавший верующих в храм, изредка разливал в воздухе свой мирный призыв. Утро было отчаянно-знойное: в воздухе ни струйки ветерка.
Жанна застала аббата Мило еще дома. Он готовился идти в церковь святой Марфы служить обедню. При виде ее дикого лица, он остановился.
— Нечего времени терять, дитя мое! — сказал он, выслушав ее. — Нам надо идти к королеве: это прямо касается ее. Спаситель мира! — воскликнул он, всплескивая руками. — За каких извергов Ты добровольно отдал жизнь Свою!
Они поспешили вперед. Солнце только что вырвалось из ночного мрака и засверкало на черепичных крышах высоких церквей. Акра начинала подыматься с постели.
Королева еще не вставала, однако она послала сказать, что примет аббата, но ни в коем случае не будет принята мадам Сен-Поль. Жанна стряхнула с себя это оскорбление так же точно, как пряди горячих волос со своего лица. Ей было не до того, чтобы думать о себе.