Осматриваю комнату. На легких, из спрессованной бумаги, стенах прибиты размалеванные иероглифами рекламные плакаты парфюмерных фирм: неизменная красавица-гейша в сиреневом кимоно, раскрывшая банку с кремом; в углу, за ширмами, стоит дешевый шифоньер, — на нем зеркало, приборы для ухода за прической, флаконы с лаком и банки с белилами: профессия обязывает! У стены скатаны циновки для сна и маленькая скамеечка, подкладываемая под голову, чтобы не испортить прически.
Японка убирает посуду и, склонясь на миг перед мужем, кивает мне на ширму, сопровождая приглашение непристойным жестом проститутки.
— Иди, иди, роскэ, — разрешает слесарь. — Моя мадама оцень любит роскэ моряка.
Угадываю его желание: надо возместить стоимость пива. Непредвиденный расход сделал солидную брешь в бюджете рабочего. Достаю три йены, прощаюсь и выхожу на улицу.
Касадошимо дремлет. Застыли на табуретах лавочники; в угловой парикмахерской застегнутый до горла в белоснежный халат брадобрей возится с запоздалым клиентом; махая широкими рукавами кимоно, зазывают прохожих проститутки. Охрипшие голоса женщин тонут в оглушительном вопле патефона.
Рокочущий бас склянок разносится над бухтой. Берега отбрасывают прочь протяжные звуки, повторяя их звенящим эхом. Сампан бесшумно скользит к тусклой летучке, закрепленной на кормовых поручнях ледореза. Старик-лодочник в соломенной шляпе грибом мурлычет тоскливую песенку о судьбе рыбака, застигнутого штормом в открытом море…
*
На рассвете без гудков покидаем рейд и, отстояв часы бункеровки в Моджи, выходим на широкую морскую дорогу.
Япония осталась позади.
Завтра из вспененной зыби встанут в прозрачной дымке полуденных испарений лиловые берега Приморья, и, когда мы закончим ремонт у причалов Владивостока, прощально салютуя родине, капитан Николаев повернет ледорез к дымящимся сопкам Камчатки и гранитным массивам мыса Дежнева…