Сверкнули белизной крупные зубы, оттенив копоть на лице.
— Та ничого, товарищ помполит, — пророкотал он мягким певучим говорком. — Я ж шахтер. Привык с угольком дело иметь. Давайте подсоблю.
Он легко подкинул четырехпудовый мешок и проследил, как помполит, согнувшись под ношей, понес его к центральному бункеру.
— Справедливый человек, — сказал кочегар подошедшим бригадникам. — Каждый день по нескольку раз в кубриках бывает. Он да Бронштейн — у них всегда настоящий разговор с тобой найдется. Таким и подсобить не жалко.
— По-честному если, — сказал Мельниченко, — так в нашей бригаде один Щербина работает за троих. Всегда вывезет…
— Полундра! — крикнул помполит, опрокидывая мешок в горловину, и, прыгнув вслед, отчаянно зачихал. Невидимая в полумраке огромной коробки бункера, на три четверти забитой углем, едкая пыль набилась в ноздри, хрустела на зубах, раздражала глаза. Люстра бледно светила, и тени работавших возле нее людей фантастическими уродами двигались на стене переборки. В бункере было невыносимо душно, и там штивала только машинная команда, привыкшая к высокой температуре и спертому воздуху угольных ям.
Не прошло и минуты, как форменный китель помполита прилип к разгоряченному телу.
— Иди, набери чистого воздуха, — взял он лопату у старшины второй кочегарской вахты Мазунина, — а я поштиваю…
Семен Яковлевич Щербина, помощник капитана по политической части, или сокращенно помполит, был скроен из прочного материала. Морской хватке его выучила незабываемая «драконовская» муштра севастопольского флотского экипажа, стойкости — горнило гражданской войны, спокойствию и выдержке — годы подпольной большевистской работы в тылу у белых.
Тернист был путь подручного кузнеца из Малиновки, что на Харьковщине, до Транспортной академии имени Сталина!