Хрусталь бокалов Федора и Рыльской, оттого ли, что остальные чокались неосторожно, или от чего другого, зазвенел как-то особенно: интимно и печально. Оба заметили это и посмотрели друг на друга.
Пили старое французское вино, где-то раздобытое расторопным Ваней.
— Почему вы, Федор Михайлович, так и не заезжаете к нам, ведь я приглашала вас? — негромко спросила Рыльская.
— Работы много, Екатерина Павловна.
— Нельзя же жить таким затворником. В ваши годы надо больше бывать на людях.
— Где там с людьми. Даже в отпуск не пускают к сестре съездить.
Рыльский рядом, откинувшись на высокую спинку стула, разговаривал с женой Марченко и, казалось, прислушивался к разговору жены с Федором. Баранов с Тоней показывал гостю картины — на стенах висели три превосходные копии Мурильо. Федор как-то рассказал полковнику про Мурильо и с тех пор слышал не раз, как тот, будто невзначай, говорил своим гостям: «вот замечательные копии замечательного испанского художника Мурильо». А гости, как и этот, наверное, слушали и думали: какой, однако, Баранов культурный — даже испанских живописцев знает.
— Нет, вы обязательно должны бывать на людях. И еще… не пить так много, — опять вполголоса сказала Рыльская.
К ним подошел Марченко.
— Николай Васильевич, ваш любимец жалуется, что ему отпуска комендант не дает.