— Ничего! Моя синица крепко сидит. Уже попалась в мои руки. Не выпущу.
И, наклонившись к уху отца, твердо сказал:
— В случае чего, если и в Москве, в Авиахиме, таких пыжей вроде кассира встречу, — я, знаешь, что сделаю? Прямо к Калинину пойду! Ей-богу!
— Ну? — с удивлением и ободрением посмотрел отец.
— А что же? Он в обиду не даст! Мое дело верное — выиграл.
Когда подошел поезд, Антошка, как с верным товарищем, простился с отцом и с некоторой робостью к большой, сложной машине, впервые видимой, которой на несколько дней нужно было вверить свою судьбу, забрался в вагон:
— Счастливо! — едва успел крикнуть отец.
Полетели за окнами поля, дороги, леса, села, города, поплыл мимо, все отставая и отставая, разноцветный ковер жизни, как в панораме, потянулась обширнейшая советская страна.
В Москву Антошка приехал утром на четвертые сутки. Сияло солнце, шум, стук, говор, лязг, звонки, — тысячи звуков оглушали непривычные уши. Город пестрел несчетными фигурами деловито спешащих людей, многоэтажные дома без конца и края высились со всех сторон. Антошка почувствовал себя маленькой песчинкой, попавшей в огромное, бурное, клокочущее море.
«Ну, держись, Антон!» — мысленно сказал он самому себе. — «Не теряй головы»…