— Но чего ты от меня хочешь?..
— Вестимо чего! — продолжал тем же голосом незнакомый. — Я хочу, чтоб ты служил по-прежнему в страхе и трепете потомку того, кто истребил весь род твой. Ведь я для того и не потаил от тебя, кто были твои предки, чтоб тебе, правнуку Аскольда, веселее было держать стремя, когда Владимир — этот сын ключницы Малуши — садится на коня своего.
— Я не стыжусь служить моему благодетелю! — сказал юноша.
— Отвечай мне, Всеслав! Скажи, служил ли кто-нибудь рабом в доме отцов своих? Называл ли кто-нибудь благодетелем того, кто, похитив наследие сироты, бросил ему, как голодному псу, кусок хлеба, омоченный в крови его предков?
— Нет, — вскричал Всеслав, — я никогда не соглашусь с тобою! Не Владимир ли пекся обо мне в моем младенчестве? Не он ли вспоил и вскормил меня?..
— Да, тебя, то есть безродного сироту. Но если бы он узнал, что ты правнук Аскольдов, — точно так же, как ты знаешь теперь, что прадед его истребил весь род твой, — если б это подозрение коснулось только души его, сказал ли бы он тогда: «Нет, я никогда не соглашусь умертвить Всеслава! Не он ли служил мне верою и правдою, не он ли проливал за меня кровь свою?..» Как ты думаешь, молодец, сказал ли бы это Владимир? Ну что ж ты молчишь?.. Отвечай!
— Я не знаю, — промолвил с некоторым смущением юноша, — что сказал бы Владимир, но знаю, что должен делать я.
— Ты знаешь, что должен делать! — повторил почти с презрением незнакомый. — Ты — незрелое дитя, младенец, воспитанный слабою женою!.. Владимир научил тебя владеть мечом, но мог ли он, хотел ли возвысить твою душу, наполнить ее любовью к твоим безвестным предкам, приучить с младенчества ненавидеть их врагов? Говорил ли он рабу своему, что сын, который не желает отомстить за отца, не достоин наследовать его имя; что зло за зло, кровь за кровь — есть единый, непреложный закон для всех благородных витязей? Всеслав, — продолжал незнакомый, устремив на юношу взор, исполненный глубокого прискорбия, — я свершу мой обет; но кто насыплет над этою убогою могилою высокий холм? Кто отправит достойную тризну над забытым прахом злополучного Аскольда?.. О, дитя несчастия, взлелеянное на руках моих! О, сын добродетельной Судиславы! Неужели разгневанные боги обрекли в тебе одном на вечное рабство весь род Аскольдов?.. Неужели… страшусь и помыслить… Всеслав, сын Веремидов, бесстрашный на одних игрушках богатырских, не смеет обнажить меча за правое дело и, чтоб прикрыть чем-нибудь свое малодушие, говорит о благодарности, тогда как не благодарность, но подлый страх и робость наполняют его душу?
Голубые очи юноши засверкали; он отступил назад и обнажил до половины свой меч, но почти в то же самое мгновение, опустив его опять в ножны, сказал:
— Я прощаю другу отца моего это обидное подозрение, но если б кто-нибудь другой…