— Прочь, прочь, соблазнитель, оставь меня! — вскричал незнакомый. Он закрыл руками лицо свое. — Семья, дети!.. — прошептал он едва слышным голосом. — О, зачем я родился на этом свете!.. Нет, старик! — продолжал он, устремив на Алексея неподвижный и сверкающий взор. — Нет, я пойду до конца путем, мною избранным, я хочу свершить обещанное мною на могиле отца и деда: или я исполнял доселе долг мой и должен исполнить его до конца, или все сделанное мною было преступлением, и тогда… О, Варяжко, довольно уже и прошедшего, чтоб не примирить меня никогда с самим собою. Совесть, совесть!.. — прибавил незнакомый, прижав крепко правую руку к груди своей. — Неужели, я слышу твой голос?.. Молчи, о, молчи, злодейка!.. Ты спала до сих пор, так не пробуждайся вовеки!.. Варяжко, прежде чем я расстанусь с тобою, ты должен мне поклясться твоим богом, что тайна, которую открыл тебе этот безрассудный юноша, и все то, что ты слышал от меня, умрет вместе с тобою!
— Я не хочу быть клятвопреступником, — сказал Алексей, смотря смело на незнакомого, — и не обещаю тебе хранить этой тайны.
— Несчастный, что ты говоришь?..
— Да, я свершил долг христианина, — продолжал спокойно Алексей, — теперь мне остается исполнить то, что повелевает моя совесть и долг каждого русского. Или ты сей же час отречешься от крамольных твоих замыслов, или завтра же Владимир узнает все!
— Завтра! — прошептал глухим голосом незнакомый. — Завтра!.. — повторил он. — Да знаешь ли ты, что для тебя нет уже завтрашнего дня… Безумный, ты мог бы обмануть меня, но теперь… старик, ты произнес твой смертный приговор!
— Он произнесен еще до дня моего рождения, — прервал с кротостью Алексей. — Днем позже, днем ранее…
— В последний раз, Варяжко, клянись, или ничто в мире не спасет тебя!.. Клянись! — повторил ужасным голосом незнакомый.
— Да, — сказал с твердостью Алексей, — я клянусь исполнить все сказанное мною, и умру, если господь пожелает призвать меня к себе; но знай, неистовый убийца, что ни ты, ни все живущие на земле не властны сократить или продлить единым мгновением число дней, определенных для земного моего испытания; и я еще раз повторяю тебе: если господь бог не допустит тебя быть моим убийцею, то завтра же Владимир узнает все. Прощай.
Сказав эти слова, Алексей пошел тихими шагами по тропинке, ведущей в глубину леса. Обнажив до половины свой меч, незнакомый сделал несколько шагов вслед за ним, но вдруг остановился: руки его дрожали, обезображенное судорожными движениями лицо то пылало, то покрывалось смертною бледностью.
— Нет, — сказал он наконец, — не могу, рука моя не подымается на этого старика! О, если б он стал защищаться, если б, по крайней мере, старался спасти себя… но это бестрепетное спокойствие, эта кротость, самоотвержение… Варяжко!.. Варяжко, ты победил меня!.. Меня! — повторил незнакомый после минутного молчания. — Как, тот, кто не побоялся прослыть предателем, не дрогнул, поднимая руку на своего благодетеля, уступит презренному христианину, признает победителем своим полоумного старика? Нет, нет!.. Ненавистный Варяжко, ты всегда, как враждебный дух, препятствовал моим намерениям; везде, как неугомонная совесть, становился между мной и судьбой моею! Или ты, или я, но один из нас должен погибнуть!.. Да, да… — продолжал незнакомый, — этот мир тесен для нас обоих!..