Он замолчал. С полминуты еще продолжал он бороться с самим собою и вдруг, заскрежетав зубами, как пробужденный от тяжкого сна, как будто бы подвигнутый какою-то чуждою, непреодолимою волею, ринулся вихрем вслед за уходящим Алексеем.
Тороп, который во все время дрожал как лист, прижавшись за ореховым кустом, несмотря на все старания свои, не мог подслушать, о чем говорил его господин с Алексеем, но всякий раз, когда на лице незнакомого изображался гнев, сердце его замирало.
— Прибьет он его, беднягу! — шептал про себя Тороп. — Долго ли до беды? Как даст ему раз… Да и он-то какой!.. Экий назойливый старичишка! Смотри, пожалуй: так и лезет на драку!.. Усидит ли голова на плечах, а уж быть ему без бороды!.. Ух, батюшка, насилу разошлись! — промолвил он наконец, вздохнув свободнее. — Ай да Алексей!.. Ну, исполать ему — ушел целехонек! Эй, да куда это кинулся боярин?.. За ним!.. Так и есть! — продолжал Тороп, выходя на поляну. — Повернул направо… к оврагу… Ох, плохо дело!.. Догонит он его… да схватится с ним опять!.. Чу!.. Что это?
Вдруг шагах в двадцати от поляны, среди густого леса, раздался пронзительный вопль.
— Охти! — вскричал Тороп. — Чуяло мое сердце: заколотит он его до смерти!.. Еще!.. Ах, как он стонет, сердечный!
Тихо повторил отголосок еще один слабый, болезненный вопль, и в то же время самое отдаленный и последний удар грома прокатился по лесу; потом настала мертвая тишина. Вот послышались скорые шаги идущего, и незнакомый, озираясь поминутно назад и бледный как мертвец выбежал на поляну.
— Это ты, Тороп? — сказал он. — Пойдем отсюда… Иль нет: ступай скорей на Почайну, к мосту… быть может, они пошли другою дорогою…
— Кто, боярин?
— Нет, нет! Я сам пойду к ним навстречу, а ты ступай ко мне и дожидайся…
— Да мне пора в Киев, боярин.