— Твой дедушка? Вот что! А я думал, что ты сам ее сложил.
— Куда мне! Будет с меня и того, что чужие песни пою. Только, воля твоя, боярин, я эту песню перед тобой никогда не певал.
— И, что ты, Торопушка! Да не сам ли ты сейчас сказывал Буслаевне…
— Ну да, боярин, чтоб как-нибудь от нее отвязаться: пристала как ножом к горлу: «Спой нам ту песенку, что хвалил его милость, господин Вышата; спой да спой!» А голос-то такой мудреный — с раскатами да с вычурами — а у меня сегодня в горле словно клин стоит — всю ночь не мог откашляться.
— Ну, брат Тороп, — прервал с насмешливою улыбкою Вышата, — умен ты! Что и говорить, за словом в карман не полезешь и поговорок много знаешь; а, знать, одну позабыл.
— Какую, боярин?
— А вот какую: «Как лисе ни хитровать, а западни не миновать». Ступай-ка, любезный, ступай, добро! — прибавил ключник, вталкивая Торопа в растворенные двери избы, к которой они подошли.
«Ох, плохо дело!» — подумал Тороп, входя в обширный покой, едва освещаемый двумя узкими окнами с толстыми железными решетками. Он поглядел вокруг себя: по стенам были развешаны такие украшения, что бедного Торопа морозом подрало по коже. В самой средине потолка ввинчено было кольцо, а в кольце продета веревка; человек пять служителей толпились в одном углу; впереди всех стоял урод Садко; он смотрит на Торопа и ухмыляется. «Ох, плохо дело!»
— Ну, мое дитятко милое, — сказал Вышата, садясь на скамью, — не все сказки рассказывать: поговорим-ка теперь дело. Мне надо кой о чем тебя расспросить; а ты смотри, любезный, не вертись, не бормочи, не отнекивайся; а отвечай правду, ладно, чинно и без запинки.
— Что прикажешь, боярин? — сказал Тороп. — Я рад на все отвечать.