— Государь, — сказал певец, — велики твои милости, дары твои достойны знаменитого повелителя всей земли Русской; но если б отдал ты мне половину твоего царства, то и тогда я не был бы счастлив.
— Чего же ты хочешь, безумный?
— О, государь! Отдай мне убогую мою хижину на берегу родного моря, отдай мне небеса моей отчизны, и Фенкал во всех песнях своих будет прославлять имя Владимира!
— Ну, пропала его головушка! — прошептал Вышата, взглянув на великого князя.
Все гости, опустив глаза книзу, не смели пошевелиться. Бледное лицо, посиневшие уста, дикий пламень, который сверкал в глазах, устремленных на Фенкала, — все предвещало одну из тех душевных бурь Владимира, коих не могли укрощать ни прелесть красоты, ни связи родства — ничто на свете.
— Итак, ты отказываешься от моего дара? — проговорил он глухим голосом, ища правой рукой рукоятку меча своего.
— Да, государь! — отвечал с твердостью Фенкал. — Этот дар будет новой цепью, которая еще крепче прикует меня к порогу твоих княжеских чертогов, — я не принимаю его!
— Презренный раб! — завопил неистовым голосом Владимир. — Ты отвергаешь милость твоего государя, ты смеешь ругаться Владимиром… и жив еще!..
Он вскочил с своего места. Невольный трепет пробежал по членам всех пирующих: все лица побледнели, и даже в бесстрашной груди Рохдая сердце замерло от ужаса; один Фенкал не изменился в лице: сложив спокойно руки, он продолжал смотреть с почтением, но без боязни на своего разгневанного господина.
Острый меч сверкал уже в руке Владимира; он сделал шаг вперед, и вдруг, как будто бы повинуясь какой-то чуждой воле, остановился; его грозные очи сверкали еще диким, неукротимым огнем, но на лице изобразились смущение и нерешимость. Мало-помалу рука его опустилась; он вложил медленно свой меч в ножны и, садясь опять на прежнее место, сказал мрачным, но тихим голосом: