— Нишни, кормилец, нишни! Ай да молодец! Экий детина ражий!.. Ну, жаль!.. Да делать-то нечего: к одному на двор сваха, а к другому плаха. Видно, уж так ему на роду написано!
— Да кого ты видишь?
— А вот погоди, дай разглядеть хорошенько. Парень молодой высокий, плечистый… волосы русые, ус только что пробивается…
— А беглянка-то наша с ним, что ль? — прервал Садко.
— Постой, не торопи!.. О, о! Да вот они оба идут рядышком… рука об руку… Ну, правду же ты говорил! Подлинно что наилучшая жемчужина из вашего дорогого ожерелья! А уж бела-то как, бела! Словно пушистый снег в первозимье! Шелковые кудри так и вьются по плечам… глаза голубые с черными ресницами… на левой щеке ямочка…
— Неужли-то в самом деле! — вскричал с радостью Садко. — Да где же они?
— Не так чтоб очень далеко отсюда, а в таком захолустье, что зги не видно… Вот стали говорить… Тс, тише, тише, батюшка, дай послушаю! — шепнула старуха, наклонясь одним ухом к столу. — Вот что! — продолжала она, помолчав несколько времени. — Так они не к печенегам норовят, а пробираются в Византию. Постой-ка, постой!.. Никак, они называют друг друга по именам… Да, да, она зовет его Всеславом, а он ее — Надеждою.
— Так точно, это они! — вскричал Садко, вскочив со скамьи. — Ну, Вахрамеевна, не чаял я от тебя такой удали!
— Да это что за диво, — прервала старуха. — Не велико дело, что я их вижу и слышу их речи: ведь они еще до реки Буга не добрались и водицы из него не хлебнули[109]. Хвали мое досужество тогда, как я поставлю их перед тобой, как лист перед травой. Послушай, батюшка, откладывать нечего: ступай за ратными людьми да приведи их скорей сюда, а уж отвести беглецам глаза и обморочить их — мое дело. Поплутают, поплутают, да сами придут ко мне в гости.
— Как, бабушка, сюда к тебе?