— Ой ли? — прервала колдунья с лукавою усмешкою. — То-то же! А еще ты ничего не видел, а только слышал. Что и говорить: и я не чаяла быть живой; ну, да теперь бояться нечего — схлынула беда, как с гуся вода.
— Полно, так ли, бабушка?
— Говорят тебе, небось. Я уж старшого выкликать не стану, да и незачем, а все мелкие-то его слуги под моей рукой — так со мною тебе нечего их бояться. Ну, батюшка, дело твое мы спроворим, только и ты смотри не забудь своего посула. А что бишь, кормилец, боярин Вышата обещал мне твоим словом за труды пожаловать?
— Пять золотых солидов.
— И две лисьи шубы?
— Нет, бабушка, кажись, одну.
— Что ты, что ты, родимый!.. Али страх-то у тебя вовсе память отшиб! Эй, господин Садко, не пяться, а то как прогневишь моего господина, так не было бы худо и твоему.
— Хорошо, хорошо, бабушка, и за две шубы боярин не постоит, только скажи нам, где теперь наши беглецы.
— А вот посмотрим, — шепнула старуха, начав выводить пальцем по рассыпанному ячменю какие-то чудные узоры. — Эге, — продолжала она после короткого молчания, — вижу, вижу!
— Кого, бабушка?