— Ты ошибаешься, товарищ, — сказал Всеслав, — я не челядинец княжеский…
— А ближний его отрок? Знаю. Так что же? Отрок, гридня, челядинец, раб, как ни называй — по мне, все равно. И ясный сокол на привязи не стоит вольного коршуна.
— Послушай, товарищ, — прервал Всеслав, — я ничем тебя не обидел, — не обижай и меня, а посторонись и дай мне проехать.
— Я и не думаю обижать тебя, а хотел бы кой о чем с тобой перемолвить.
— Со мной? Мы, кажется, не знаем друг друга, так о чем нам говорить?
— Ты не знаешь меня, да я-то тебя знаю. Послушай, Всеслав, — продолжал незнакомец вставая, — сойди с коня и отвечай на то, о чем я буду тебя спрашивать.
Юноша поглядел с удивлением на незнакомца. Его необычайный рост, грозное чело, дикий взор, исполненный мужества, а более всего — обидный и повелительный голос заставили Всеслава невольно ухватиться за рукоятку меча.
— Не трудись вынимать свой меч, — сказал хладнокровно незнакомый, заметив это движение, — еще не время, Всеслав. Быть может, ты скоро обнажишь его, но только не против меня. Да что ж ты не сходишь с коня? Иль Владимир приучил тебя, как любимого своего выжлеца[96], рыскать подле его стремени и повиноваться только его свисту?
— Но кто ты? — спросил Всеслав. — Почему знаешь мое имя, чего от меня требуешь и кто дал тебе волю мне приказывать?
— Кто дал мне эту волю? — повторил незнакомец с какою-то чудною усмешкою. — А вот посмотрим, совсем ли ты отвык от имени того, кто не был твоим господином, а мог тебе приказывать. Слушай, Всеслав: тот, кто дал мне эту волю, был некогда отцом твоим!