— Моих знаменитых предков? — повторил с удивлением юноша.
— Всеслав, Всеслав! — продолжал незнакомый голосом, исполненным уныния. — Было время, и твой древний род, как гордый, осанистый дуб, красовался пред всею землею Русскою; злодеи посекли его у самого корня, — он пал, и ветры буйные разметали по свету его изломанные ветви!
— Но кто же я!
— Покамест — слуга и раб Владимира, — сказал с горькою усмешкою незнакомый. — Слуга и раб!.. — повторил он. — Но погоди, Всеслав: скорее светлый Дон покатит вспять серебряные струи свои; скорее быстрый Днепр потечет болотом в землю Угорскую и станут мощного орла называть синицею, чем величать тебя слугою Владимира, слугою этого презренного рабынича!..
— Перестань! — вскричал Всеслав. — Я не дозволю тебе оскорблять при мне великого князя. Я не знаю, кто ты, а Владимир вспоил и вскормил меня; он мой государь и благодетель!
— Правнук Олега — твой государь и благодетель! Безумный, назовешь ли ты благодетелем своим злодея, который предательски умертвил тебя, позаботился отправить тризну над твоею могилою?
— Я не понимаю тебя.
— А когда поймешь, то сердце твое обольется кровью. Но не здесь я должен открыть тебе эту тайну; не мне принять твои клятвы, не мне благословить тебя на великий подвиг, Всеслав, ты знаешь крутой берег Днепра, именуемый местом Угорским?
— Там, где развалины христианского храма?
— Да! — отвечал, нахмурив брови, незнакомый. — И теперь еще эти презренные христиане сбираются по ночам на его развалинах.