Когда барон уехал, все опасения мои возобновились. Весь этот день я провел в беспрерывной тревоге, при одной мысли о том, что я увижу Надину, сердце мое замирало… Но от чего? От удовольствия или боязни? Право, не знаю! Мне было страшно подумать, что Надина ко мне приедет, и в то же время я боялся до смерти, что она не решится на этот смелый поступок. Вот наступил вечер, нетерпение мое возрастало с каждой минутою. Проедет ли карета, залает ли собака, скрипнет ли дверь, меня от всего бросало в лихорадку, при малейшем шорохе в передней у меня захватывало дыхание. Одним словом, если б в это время доктор пощупал мой пульс, то сказал бы наверное, что у меня горячка с пятнами. Часу в девятом вечера, когда я начинал уже думать, что барон ошибся в своих догадках, мой Егор растворил потихоньку дверь и, просунув ко мне свою заспанную рожу, шепнул:
— К вам, сударь, пришла какая-то барыня!
— Сюртук, скорей сюртук! — проговорил я, задыхаясь. — Ну, ну!.. Хорошо!.. Ступай, проси! А сам пошел вон!
— Куда-с?
— Куда хочешь! В лавочку, в кабак, к черту! Только чтоб здесь тебя не было.
— Слушаю-с! — сказал Егор с такой значительной и вместе обидной улыбкою, что я непременно вцепился бы ему в волосы, если б имел время его поколотить. — Пошел вон, дурак! — закричал я. Егор исчез. Дверь снова отворилась. Женщина, закутанная в широкий салоп и повязанная турецким платком, который закрывал до половины ее лицо, вбежала в комнату. Она протянула ко мне руки, хотела что-то проговорить, но не могла и почти без чувств упала на стулья, которые стояли подле самых дверей. Это была Надина. Несмотря на мою больную ногу, я кое-как подошел к ней.
— Вы ли это, Надежда Васильевна? — сказал я трепещущим голосом. — О, как я вам благодарен! Вы решились посетить меня.
— Вы!.. Опять это несносное «Вы» — прошептала Днепровская.
— Надина! Друг мой! Днепровская подала мне руку.
— Ах, как бьется мое сердце! — сказала она. — Что я сделала!.. Что подумают обо мне, если узнают?..